— А вечером?
— Вечером — свободны. Их величества уезжают в оперу, вам разрешено заниматься чем угодно.
Я кивнул, делая глоток чая. Чай здесь заваривали отвратительно — слишком крепкий, слишком сладкий, с какими-то травами. Но я уже привык и даже начал находить в этом особый шарм.
— Ольга, — спросил я вдруг. — А ты читать умеешь?
Она смутилась.
— Немного, ваше высочество. Матушка учила по псалтыри.
— А писать?
— Только своё имя.
Я задумался. Грамотность среди крестьян была редкостью, особенно среди женщин. А Ольга была крестьянкой, хоть и служила во дворце.
— Хочешь, научу? — предложил я. — Читать и писать получше.
Она подняла на меня испуганные глаза.
— Ваше высочество, разве можно? Я же простая...
— Ты человек, — перебил я. — Такой же, как я. Только родилась в другом месте. Хочешь?
Она долго молчала, теребя край передника. Потом кивнула — едва заметно.
— Хочу, ваше высочество. Очень хочу.
— Тогда договорились. По вечерам, когда я свободен, будем заниматься. Только никому не говори — пусть это будет наш секрет.
Она улыбнулась — робко, благодарно.
---
Победоносцев оказался именно таким, как я его представлял — сухой, высокий, в очках, с тонкими губами и пронизывающим взглядом. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, человек, который будет учить Александра Третьего, а потом и Николая Второго. Человек, которого либералы ненавидели, а консерваторы боготворили.
Но сейчас, в 1859 году, он был просто преподавателем законоведения, и ему было чуть за тридцать.
— Ваше высочество, — начал он, раскладывая бумаги на столе. — Сегодня мы поговорим о природе самодержавной власти. Что вы об этом думаете?
Я замер. Вопрос был скользкий — даже сейчас, даже в этой реальности. Сказать то, что думаю на самом деле? Или то, что от меня ждут?
— Я думаю, Константин Петрович, — начал я осторожно, — что самодержавная власть — это не привилегия, а огромная ответственность. Царь не просто правит — он служит. Служит Богу, служит народу, служит истории.
Победоносцев поднял бровь.
— Интересная формулировка. Служит. Обычно говорят — повелевает, правит, властвует.
— Повелевать легко, — сказал я. — Трудно — нести бремя.
Он долго смотрел на меня, и я видел, как в его глазах меняется отношение. Из снисходительного — «ученик отвечает урок» — оно становилось заинтересованным.
— Откуда у вас такие мысли, ваше высочество?
— Из книг, Константин Петрович. И из наблюдений. Мой отец — он же не просто сидит на троне. Он работает. Каждый день, с утра до ночи. Бумаги, встречи, решения. Это же каторга.
— Вы считаете это каторгой?
— Я считаю это служением, — поправился я. — Каторга — это когда заставляют. А когда сам выбрал — это служение.
Победоносцев кивнул, что-то записал в своём блокноте.
—