В обратный путь к центру Старого Города одинокий пешеход двинулся по другому берегу реки, перейдя мост. На половине дороги, выбрав одну из лавочек на набережной, мужчина сел и долго курил, разглядывая дома на когда-то вражеской стороне. Некоторые из них ещё хранили следы войны – выбоины от пуль, осколков и снарядов, словно оспины, покрывали верхние этажи и даже некоторые здания целиком. Экскурсоводы указывали на них туристам и, воодушевлённо размахивая руками, вещали официально принятую новыми властями Города точку зрения на события прошлого. А бывший снайпер всё не мог понять, почему же так ярко в памяти всплыли именно то апрельское утро и тот выстрел.
* * *
Летний день пошёл на убыль, солнце скрылось за ломаной линией гор, и долину мгновенно накрыл бархатисто-чёрный вечер. Набережная заискрилась фонарями, включилась подсветка на церквях и соборах, с минаретов разнёсся протяжный призыв муэдзинов. Мужчина, вновь перейдя реку, опять оказался на узких улочках Старого Города и, почувствовав голод, огляделся по сторонам. На углу приветливо разливала по мостовой свет витрина маленькой пекарни.
Звякнул дверной колокольчик. Молоденькая девушка за прилавком улыбнулась:
– Добро вече! Шта желите?
Пока она накладывала в бумажный пакет выбранную им выпечку, из дверей, ведущих вглубь дома, появилась женщина постарше: те же серые глаза, тот же курносый нос, те же тёмные волосы; мать что-то тихо сказала дочери, обе рассмеялись. Женщина отбросила непослушную прядь волос – на мгновение открылся глубокий шрам, резко очерченной полосой протянувшийся от левого виска за ухо.
– Хвала! Дођите нам опет!
Бывший снайпер вышел на улицу, достал одну из булочек, откусил… И вдруг замер. В памяти всплыло лишь на мгновение виденное когда-то в прицеле винтовки лицо, сосредоточенное и перемазанное сажей: курносый нос, тёмные волосы. Цвет глаз с трёхсот метров было не различить, но он и без того помнил, что целил в левый висок.
Хлеб вдруг показался горьким, как полынь.
История тринадцатая. «Домовой»
Осень в этом году наступила точно по календарю – утро первого сентября выдалось прохладным, долго висела над землёй туманная дымка, превращавшаяся на уровне седьмых-восьмых этажей в плотное серо-белое покрывало. Но к полудню солнышко всё-таки рассеяло последние клочки водянистой завесы, оставив лишь высоко в небе пару облаков – и к вечеру над городом раскинулись на чёрном полотне редкие скромные звёздочки, не способные соперничать с морем электрических огней внизу.
На двадцать седьмом этаже, в большом эркере, превращённом целиком в удобный широкий диван, расположились трое. Девочка лет пяти обнимала игрушку, изображавшую какого-то зубастого, широко улыбающегося монстрика. Мальчик, на год или два старше сестрёнки, весь вечер расстреливал пульками-присосками стены квартиры, и теперь забрался на диван, не выпуская из рук огромный – чуть не с него самого – «бластер». Оба слушали невысокого худого старичка в аккуратно отглаженных брюках и белоснежной, в тонкую синюю полоску, рубахе с закатанными до локтей рукавами. Старичок рассказывал, а дети, позабыв про игрушки и про то, что вот-вот придёт пора ложиться спать, жадно впитывали каждое его слово.
– Помните про тролля, который построил мост? Я ведь ничего не придумал, правда? И мост действительно существует? Когда в следующий раз поедете по нему на тот берег, посмотрите вправо – домик тролля стоит внизу, у самой воды. Маленький домик с серой шиферной крышей, заросшей мхом так, что она кажется зелёной полянкой. Её почти заслонили старые вязы, но осенью листья с них опадают, и домик будет хорошо видно.
– А вон там, – продолжал рассказчик, показывая в окно на широкую тёмную полосу справа, разделявшую надвое городские огни, – был Русалочий остров.
Детские головы одновременно повернулись к окну, вглядываясь в осенний вечер.
– Не Русалочий, а Корабельный! – с важным видом поправил мальчик. – Я знаю, мы там были, там ещё музей и лодочки.
– Корабельный – это совсем другой, а Русалочий был рядом с ним. Тогда не было плотины, и река возле старой церкви разделялась на много проток и рукавов, которые текли вокруг островов. Корабельный так назвали, потому что там стоял цейхгауз – склад с разными припасами для кораблей и флота. За ним был Лесной, на котором оставалась последняя заповедная дубовая роща. Ниже от Корабельного был Русалочий, и ночью русалки водили там свои хороводы на поросшем травой лугу, вокруг кривой старой сосны.
– Как они водили, если у лусалок хвостики? – недоуменно посмотрела на деда девочка.
– Нету у них никаких хвостиков, – усмехнулся старик. – У них такие же белые ножки, как и у тебя. Только людям в их хороводах плясать незачем. К тому же здешние русалки очень обиделись, когда построили плотину, и пришла большая вода, залившая их остров и соседние. Говорят, они долго пакостили тем, кто жил на берегу, или оказывался у реки в ночное время. Там, где сейчас по-соседству с церковной колокольней тянется длинный парк, была Рыбачья слобода, и как только наступал вечер, на её улицах было не найти ни человека, ни огонька. Но потом весь берег между трёх мостов одели в камень и железо, а слободу и вовсе снесли как есть целиком, и русалки перестали там появляться.
– Они совсем-совсем усли? – с сожалением поинтересовалась девочка, всматриваясь в тёмную полосу водохранилища вдали.
– Говорят ещё, – хитро блеснули глаза деда, – что ближе к плотине, на нашем берегу, где уже кончаются дома и начинается лес, стоит на мысу древний дуб-великан. И трава вокруг него никогда не растет – как будто её вытоптали, когда водили хороводы.
Девочка пискнула и уткнулась в своего плюшевого монстрика. Мальчик, ещё какое-то время разглядывавший из окна далёкую гладь черной воды, посмотрел на деда:
– А великанов ты когда-нибудь видел, деда? Или драконов?
– Драконов уже давно никто не видел, – вздохнул старик. – Сам посуди, разве осталось ещё над городами место для драконов? Когда люди поднялись в небо на первых дирижаблях и аэропланах, небо перестало принадлежать драконам. А теперь туда поднимаются дома…
При последних словах мальчик невольно взглянул вниз, где, будто клочки травы, застыли во дворе деревья. Казавшиеся с высоты игрушечными автомобили спали на парковках, и уличные фонари походили на крохотных светлячков.
– Дома стали похожи на горы, а люди сами