– Не пойду!
– Дурень.
Картинка сменилась: солнечный день потускнел, в воздухе поплыла нега летнего вечера. Девушка встала, взяла с соседнего стула сумочку и направилась к выходу из парка. Одинокая стройная фигурка в лёгком летнем платье мелькнула под фонарём на углу улицы и пропала из виду.
– С тех пор прошло сорок лет.
Молодой человек вздрогнул и, словно очнувшись ото сна, посмотрел на стоящего перед ним седовласого мужчину. С клетчатой кепки стекали капли дождя, раскрасневшееся лицо говорило о том, что он, должно быть, бежал со всех ног, чтобы не опоздать. Глаза бывшего собеседника печально смотрели на парня.
– Вы всё-таки вернулись туда?
– Да.
– А… она?
Мужчина неопределённо передёрнул плечами.
– Любовь – это одна из самых ярких эмоций. Но это как раз то самое воспоминание, которое порой лучше не оставлять ни в камне, ни в сердце. От него слишком больно.
Тонкая ладонь коллекционера привидений протянулась вперед, молодой человек положил на неё коробочку с камнем. Мужчина, понурив плечи, медленно побрёл к выходу – и вдруг, остановившись, резко обернулся к парню:
– Делайте. Делайте, жалейте о сделанном – и снова делайте. Иначе тоска об упущенном никогда не даст вам покоя.
Дверь захлопнулась, отсекая сырой осенний вечер от тёплого уюта ресторанного зала. Фигура в клетчатой кепке мелькнула за окном и растворилась в заполнивших город сумерках. Молодой человек несколько минут задумчиво сидел за столиком, потом встал и направился к стойке бара.
– Могу я позвонить от вас?
Диск телефона тихо зажужжал, перебирая накрученные на нем цифры, и в трубке после нескольких потрескиваний и тихих щелчков приятный женский голос произнёс:
– Да?
– Мари… Добрый вечер. Это Серж. Простите, я несколько неожиданно… Рад, что застал вас дома. Какие у вас планы на сегодняшний вечер?..
История шестнадцатая. «В шесть часов вечера после войны»
До войны эта часть города была застроена одноэтажными домиками, среди которых преобладали аккуратные беленые хаты под железными крышами, выкрашенными в зелёный или красный цвета. Единственным зданием, возвышавшимся над окрестными кварталами, была новенькая школа: четыре этажа, большие эркеры в угловых кабинетах, а у подножия широкой лестницы – каменные львы, по слухам, доставленные из какого-то разорённого барского поместья.
Город бомбили, город горел. Город отчаянно сопротивлялся наступающему противнику, и, даже частично оккупированный, продолжал драться – настороженный, затаившийся, не дающий покоя врагу ни днём, ни ночью. Ждущий освобождения. Когда же освобождение пришло, не осталось почти ни одного целого домика. Над воронками от бомб и чёрными скелетами пожарищ возвышались только три из четырёх наружных стен закопчённой школы, и у подножия лестницы валялись разбитые на куски каменные львы.
Школу восстановили, а на месте беленых хат появились аккуратные двухэтажные дома на два подъезда. По четыре, квадратами, они обступали тихие дворики с сарайчиками, гаражами и голубятнями. В палисадниках со стороны улиц разрастались сирень и шиповник, во дворах у подъездов собирались по вечерам жильцы. Играла музыка, за столиками резались в домино, звенел детский смех. В тёплых летних сумерках мелькали в свете редких фонарей силуэты влюблённых парочек, дрожащим шёпотом произносились признания и клятвы.
Дети подрастали, сменялись в домах жильцы и поколения, и на исходе века то, что после войны строилось, казалось, навсегда, пошло на слом, превратившись в груду битого кирпича, треснувших досок и никому не нужных воспоминаний. Исчезли в облаках пыли и строительном мусоре вросшие в землю сарайчики с крохотными окошками, развалились гаражи, многие из которых так никогда и не дождались автомобилей. Кое-где квадраты старой застройки исчезли полностью, но этот ещё держался. Двух домиков из четырёх уже не было, а от голубятни осталась лишь одна стенка: сетчатый четырёхметровый обломок сиротливо торчал под неприветливым серым небом, и, зацепившись за его верх, скорбным флагом развевался на ветру кусок грязного полиэтилена.
* * *
Василий Кузьмич этой весной болел почти беспрестанно, и когда в конце апреля тепло, наконец, пришло в город, он взамен привычной лавочки проводил почти все дни у распахнутого настежь окна. Со второго этажа было хорошо видно всё, что происходило за забором из профлиста: бульдозер, занимавшийся расчисткой, уже нагрёб по краям площадки кучи строительного мусора, а экскаватор начал рытьё котлована – в дальнем конце участка, у самого школьного забора, добротного, ещё до войны выстроенного из прочного «царского» кирпича.
Одетый в чёрное пальто с потёртым каракулевым воротником, надвинувший по самые брови шапку-«пирожок», старик полудремал, разглядывая стройку, когда в конце рабочего дня экскаватор вдруг замер с ковшом, занесённым над ямой. Водитель высунулся, всматриваясь во что-то среди комьев земли, затем заглушил двигатель и отправился за прорабом. Следом прекратил фыркать и порыкивать бульдозер, со всех концов площадки собрались рабочие. Коренастый плотный прораб в сдвинутой на затылок каске постоял у края ямы, от души сплюнул и принялся звонить куда-то по мобильному.
Спустя полчаса во двор вкатился дорогой внедорожник, и подрядчик – молодой человек с модной стрижкой, в белоснежном свитере, зауженных джинсах и приталенном пальто – выслушивал рассказ прораба, разглядывая всё ту же яму. Потом коротко отдал приказания, брезгливо осмотрел свои кроссовки, на которые попала грязь, и уехал. Прораб ещё раз сплюнул, громко забористо выругался и, махнув рукой экскаваторщику, отошёл от раскопа.
Василий Кузьмич, успевший к тому времени достать из шкафа старый театральный бинокль – память о жене – пытался понять, что же вызвало такую суматоху. Ковш экскаватора пошёл вниз, зачерпнул. Механическая рука поднялась и опрокинула чашу над кучей строительного мусора. На битые кирпичи, поломанные доски и перекрученные огрызки кровельного железа посыпались комья земли, между которыми мелькнуло что-то желтоватое. Откатилась в сторону ржавая каска, и из неё на самый край насыпи выпал человеческий череп, уставившись пустыми глазницами в пасмурное весеннее небо.
* * *
Город бомбили, город горел. Город отчаянно сопротивлялся наступающему противнику, но в начале лета враг прорвался к дальним слободам, и бои начались уже на улицах. Дрались за каждый квартал и каждый дом, а когда сил держаться в них почти не осталось – отошли за реку и на северные окраины, организовав новую линию обороны. Каждую ночь в оккупированный город пробирались небольшие группки разведчиков, собранные из бойцов и местных жителей, знавших каждый закоулок и каждый двор. Многие не возвращались.
Мальчишка, перебежав через улицу, взлетел по школьному крыльцу, мимо двух побитых осколками каменных львов, и прошмыгнул под створку двери, висевшую на единственной петле. В просторном вестибюле стояли столы, по полу были рассыпаны листы бумаги, обломки стульев,