С паперти его никогда не гоняли. С главной улицы – пытались, но после двух-трёх выступлений скрипача взял под своё покровительство сам Третьяков, положив музыканту оклад и сделав его чем-то вроде ходячей рекламы своего магазина. Тёшка не возражал: он знал, что для его планов понадобятся деньги, и старательно копил. Один только раз – едва набралась достаточная сумма – он собрал всё заработанное и отправился в мастерскую каменотёса.
– Сколько будет имён?
– Три. Выбейте, пожалуйста, так: «Анна, Жужанна, Ласло Венгеровы».
– А даты?
– Дат я не знаю. Но это не важно.
* * *
– Артём Христофорович, пора. Сейчас дадим первый звонок, – распорядитель, стоя на пороге гримёрной, чуть склонил голову, выражая почтение столичной знаменитости, и повернулся к антрепренёру. – Яков Семёнович, для вас, как просили, оставлено место в третьей ложе бельэтажа.
– Благодарю, голубчик. Сейчас будем.
Распорядитель ушёл, а антрепренёр, глядя в упор на скрипача, вдруг спросил:
– Разъясни-ка ты мне, пожалуйста, ещё одно. Почему обратные билеты-то непременно нужно было брать не на дневной поезд, а на вечерний? Чего ради завтра весь день тут сидеть? Или ты рассчитываешь на визиты?
– Ну, если позовут – невежливо отказываться, – улыбнулся музыкант. – Но только после обеда. А утром у меня будет другое дело.
– Какое же?
– На Малиновом кладбище.
Яков открыл рот. Потом медленно его закрыл. Нахмурил брови, исподлобья глядя на собеседника и явно что-то обдумывая. Затем задумчиво, будто не был до конца уверен в собственных словах, сказал:
– Кажется, начинаю что-то понимать.
История тридцать шестая. «Утром в августе»
Минует десять, пятьдесят, может быть, сто лет – и дом этот окончательно исчезнет, став лишь грудой битого кирпича с крошками известкового раствора, древесной трухи от старых балок и досок, да ослепших, помутневших осколков прежних окон. Но пока он ещё стоит. Цепкий плющ, взбираясь вверх, хватается за облезшие рамы и потрескавшуюся лепнину, и распахнутое настежь круглое слуховое окошко с покосившимися решётчатыми ставнями ещё дает приют диким голубям. С трёх сторон заброшенную усадьбу обступает высокая кирпичная стена, плотно укрытая зелёным пологом дикого винограда, а с улицы, между мощных столбов ограды, ржавеют витые чугунные прутья решётки с верхушками в виде еловых шишек.
Сад пришёл в запустение вместе с домом. Бузина, когда-то высаженная живыми изгородями, без ножниц садовника буйно разрослась, затянула проходы и взломала корнями набранную из речной гальки мозаику на дорожках. Старый клён у парадного крыльца широко раскинул ветви, придавив высокую четырёхскатную крышу и сдвинув кое-где черепицу. Деревянная беседка, в которой прежде в тёплое время года велись долгие разговоры за утренним и вечерним чаем, теперь развалилась под напором осенних дождей и зимних вьюг, и обломки её почти исчезли в зарослях одичавшего шиповника. Даже окрестные мальчишки, которые, как известно, всегда знают все тропы, входы и выходы, не наведывались в усадьбу: слишком уж тоскливой была повисшая над этим местом тишина.
Прохладное августовское утро только-только начало разгораться, когда в дальнем конце улицы появились и медленно пошли вдоль спящих домов двое. Согнутый годами и болезнями старик тяжело опирался на трость и подслеповато щурился, вглядываясь в палисадники и полускрытые зеленью фасады. Молоденькая девушка периодически порывалась поддержать своего спутника под локоть, однако мужчина мягко, но настойчиво отводил её руку, хотя было заметно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Возле ворот заброшенной усадьбы старик остановился. Дрожащие пальцы коснулись давно не открывавшегося амбарного замка; глаза, пусть и потерявшие былую зоркость, приметили и знакомый клён, и круглое слуховое окошко, и наполовину обвалившуюся трубу. Достав из кармана старомодного костюма-тройки платок, старик вытер набежавшие слёзы и, силясь улыбнуться, обернулся к девушке:
– Да, это здесь.
Та чуть поправила узел его галстука, легонько провела руками по плечам, смахивая с пиджака невидимые пылинки:
– Хорошо.
Мужчина вновь повернулся к дому, помедлил – и снял шляпу, словно прощаясь с опускающимся в могилу гробом. Ветерок погладил его по голове, растрепав белые, как перистые облачка, волосы. Девушка позади снова тронула его за плечо и тихо сказала:
– Не надо, дедушка…
Старик согласно закивал, вглядываясь в покинутый дом:
– Ты права. Права.
Слёзы неслышно скатывались по аккуратно выбритым щекам, падали на амбарный замок, на когда-то сильную и твёрдую руку, теперь судорожно сжимавшую решётку ворот – так утопающий цепляется за обломки в надежде на спасение – и исчезали в траве, пробившейся сквозь остатки галечной мозаики на дорожке одичавшего сада.
* * *
Крепко вросла в свои холмы старая слобода. Город шумел, ширился, охватывал её со всех сторон – а здесь из года в год дремали под зимними вьюгами и летним ветерком старые дворянские усадьбы, купеческие домики с мощными, словно у бастионов, стенами, и крохотные церквушки, чьи колокольни едва-едва поднимались над морем садов. В каких-нибудь трёх-четырёх кварталах от невидимых слободских границ весело позвякивал трамвай – новинка, техническое чудо – а среди цветущих вишен заливались трелями соловьи, и над высокими крышами амбаров там и тут виднелись шапки гнёзд, устроенных аистами. В тёплую пору по вечерам мальчишки и девчонки ватагой спускались с холмов вниз, на луговую пойму, к широкой спокойной реке с островками и зарослями камыша, купались, удили рыбу. Иной раз, нырнув, кто-нибудь из них отыскивал под водой звено от массивной якорной цепи, кривой кованый гвоздь, или увязшее в иле – не вытащишь – пушечное ядро. То были последние напоминания о временах, когда слободу населяли корабелы, а на речных берегах рождался первый царский флот.
Стёпке шёл шестой год. Маленький, щуплый, он всюду силился поспеть за старшими ребятами: как и они, «ходил в набег» на сад сердитого деда Митрофана, таская с веток спелые сочные яблоки и озираясь, не появится ли вдруг здоровенный косматый пёс по кличке Акбар. Выстругивал себе из сломанного в пойме ивняка удочки, скармливая потом пойманных карасиков своему самому верному другу, полосатому коту Ваське – и, конечно, вместе со всеми играл в войну. Врагами обычно выступали кусты и камышовые заросли, на которые лихо налетала слободская «конница». Пушистые метёлки и зелёные листья падали под криво вырезанными из старых досок шашками, скопированными с отцовских, тех, что висели по стенам едва ли не в каждом доме, напоминая о недавних ещё походах и сражениях. А на западе, на далёкой границе, копилась, поднималась, как вода в половодье, новая волна, и когда лето только-только подошло к зениту, обрушилась на слободу. Отец Стёпки надел форму, сменил мягкий картуз на фуражку, и, обняв жену,