– У вас верный глаз.
Юноша вздрогнул и поднял взгляд от наброска. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, с окладистой, уже сильно тронутой сединой бородой, которая полностью скрывала рот и губы. Борода доходила до широкого, явно сломанного не раз носа, и превращала нижнюю половину лица в маску отпетого разбойника из дремучей чащи – какими их обычно изображают в театральных постановках. Впрочем, поношенный матросский бушлат, из-под которого виднелся ворот толстого свитера, вязаная шапочка, плотные парусиновые штаны и грубые ботинки говорили скорее о том, что это представитель почтенной профессии лодочников или рыбаков с Реки.
– Вы позволите присесть?
Художник неопределённо пожал плечами, и незнакомец, восприняв это как разрешение, опустился на скамейку рядом. Взглянув ещё раз на набросок, он усмехнулся – хотя усмешка скорее угадывалась, чем была видна за густыми усами – и, кивнув в сторону дома, спросил:
– Вас вдохновляет это здание? Или старик?
– И здание, и старик, – молодой человек рассеянно вертел в пальцах карандаш. – А что? Разве мне не позволено рисовать, что захочу?
– Что вы, что вы. Это ваше право, – мужчина с прищуром разглядывал художника. – Мне просто стало любопытно, знакома ли вам история этого дома?
– Признаться, нет, – в глазах юноши мелькнула искорка интереса. – А вам?
– В подробностях.
– Не поделитесь?
– Охотно, – лодочник порылся в карманах, и извлёк короткую закопчённую трубочку, кисет и коробку спичек. – До недавних пор его сдавали внаём под дешёвые меблированные комнаты. Ещё раньше здесь была мастерская свечника, который перекупил дом у разорившегося бакалейщика, державшего в нижнем этаже лавку, а на двух верхних – склад и собственную квартирку. До бакалейщика в доме помещалась контора нотариуса, и он сам проживал с домочадцами наверху, а получил нотариус здание непосредственно от магистрата. Случилось это после почти пятидесяти лет простоя, когда отцы города уже отчаялись отыскать на здание охочего покупателя. Настолько дурная за домом закрепилась слава…
Мужчина умолк, раскуривая набитую трубку, потом усмехнулся, видя, насколько заинтересовали юношу его слова – и продолжил:
– …впрочем, вы, возможно, спешите?
– Ничуть не спешу.
– Рассказ будет долгим, ведь придётся начать с самого начала.
– Тем лучше, – художник захлопнул альбом, спрятал в карман пальто карандаш, и повернулся к собеседнику. – Я весь внимание.
Лодочник выпустил несколько клубов крепкого табачного дыма, и, глядя, как они тают в апрельских сумерках, заговорил:
– Вы, возможно, слышали о визите в Город императора в самом начале прошлого столетия. Это было как раз накануне очередного переноса столицы. Предполагалось, что старый град на холме вновь расцветёт, если удастся снискать благосклонность правителя, и убедить его переехать сюда. Незадолго до визита венценосной особы в Город явился один из его сыновей с пышной свитой – проследить за подготовкой. Знаете, матушка-природа не всегда наделяет властью и положением соразмерно характеру, вот и в этот раз она изрядно промахнулась. Царственный отпрыск был изрядной сволочью, и вместо того, чтобы принимать целыми днями членов магистрата, инспектировать гостиницы, или составлять меню для всех трёх дней пребывания императора в Городе, он шлялся по самым низкопробным притонам – инкогнито, конечно – выдавая себя то карточным шулером, то залётным вором. В общем, искал приключений, и в итоге нашёл их: спустя неделю после приезда городская стража обнаружила в одной из сточных канав его труп с перерезанным горлом. Кому-то не посчастливилось повздорить с не узнанным принцем, и отправить его к праотцам, а тем самым круто поменять судьбу многих.
Естественно, последовала реакция. Взбешённый император потребовал раз и навсегда разобраться с преступностью в Городе. Городская стража, ночные сторожа, канцелярские сыскари, доносчики всех мастей, и даже расквартированные в то время здесь войска, были высланы на поиск и поимку каждого без разбора. Сутенёров, воров, наёмных убийц, проституток, держателей борделей и притонов, шулеров, контрабандистов, бродяг и нищих хватали всюду, где находили – не делая исключений по возрасту и полу. Многие были убиты во время этой недельной облавы, и сказать по чести, несмотря на их грехи и пороки, далеко не все они были хуже почившего принца. Несколько сотен жизней были взяты за одну, которая и так через пять или десять лет угасла бы от гремучего сочетания опиума и сифилиса.
Уличных мальчишек, бездомных и безродных оборвышей, сгоняли тогда в старый склад у доков. Им в какой-то мере повезло: если взрослым нередко доставались пули и сабельные удары, то маленьким бродягам перепадали лишь тычки да затрещины. К тому же отцы города решили, что из детей ещё может выйти толк, и с «высокого дозволения» издали указ, позволявший любому желающему взять в ученики, под свою ответственность, одного из оборвышей. Разумеется, без платы, без какого-либо надзора – только за стол и кров, с необходимостью следить, чтобы мальчишка снова не оказался на улице, и не принялся за старое. По сути своей это было рабство, к тому времени давно уже упразднённое в наших краях. Ведь мастер имел право с чистой совестью забить такого «ученика» насмерть в случае непокорства, и подобные случаи имели место – никто, ни стража, ни магистрат, никогда не поинтересовались бы судьбой безымянного оборвыша.
Среди прочих, уцелевших и оставшихся, таким образом, в Городе, были двое. Много позже говорили, что в своё время они начинали в одной шайке, хотя и не знали друг друга достаточно близко – разве что в лицо, да по именам. Первый выглядел настоящим ангелочком: казалось, что обладатель этих невинных глаз и белокурых локонов лишь по злосчастью оказался в трущобах, и теперь счастливая судьба освободила его из преступного окружения, чтобы дать дорогу к новой жизни. На самом же деле ещё в десять лет он впервые убил человека – безобидного нищего. Просто чтобы посмотреть, как быстро вытечет кровь из перерезанной глотки, и как скоро тело перестанет трепыхаться.
Второй был полная противоположность первому. Физиономию его, и от рождения не слишком привлекательную, изрядно попортили в одной уличной драке: рассечённая верхняя губа оказалась навсегда вздёрнута к носу, приоткрывая дыру на месте трех передних зубов, а нос остался сплюснутым, что вместе с насупленными бровями придавало мальчишке сходство с обезьяной. Маленький воришка и попрошайка, он никогда не брал в руки оружия – боялся. Даже в жестоких стычках шаек обходился кулаками.
Первого забрал аптекарь. Естественно, он не собирался превращать оборвыша в ученика, но помощник для грубой и опасной работы с химикатами ему требовался. Второго