Журналист протолкался через толпу, хлынувшую к каменным ступеням набережной, куда должна была причалить лодка. Двое мужчин с загорелыми, выдубленными на солнце лицами, заросшими до самых глаз густыми бородами, выгребали против течения последние метры. А на носу, крепко удерживая всё ещё плачущую девочку в промокшем насквозь розовом платьице, сидел третий – юноша, почти мальчик, такой же смуглый, но безбородый, с усталым лицом, но сияющими от счастья большими тёмными глазами. Мохнатая его двурогая шапка и длинный жилет из бараньей шкуры были сплошь залеплены мокрыми лепестками сливы, так что вся фигура походила теперь то ли на бело-розовое облако, то ли на привидение.
* * *
– Какой был талант, – с ноткой презрения заметил невысокий полный мужчина. Голос его звучал глухо: после прошедшего дождя на усыпанных опавшими листьями улочках Стари Барича было холодно и сыро, к тому же с Бистрицы временами долетал пронизывающий северо-западный ветер. Он подхватывал промокшую листву, кидал её в лица прохожих, или сбрасывал в свинцово-серые речные воды, и бурые, алые, золотые пятнышки исчезали в водоворотах у Воробьиного острова.
– Почему был? – вежливо поинтересовался молодой человек. В отличие от своего спутника, он, казалось, был доволен погодой, и то и дело с наслаждением вдыхал терпкие запахи осени.
– Потому что бросить место в «Седмице», чтобы торговать на улице сомнительными брошюрками – это означает загубить свой талант. Такие репортажи! А теперь? Он ведь, пожалуй, нищенствует.
– Не хотите ли подойти, поздороваться?
– Увольте! – толстяк заозирался. – Спешу. Рад был видеть, но дела, дела. Всего вам!
Молодой человек, в глазах которого искрилась лёгкая насмешка, проводил взглядом торопливо удалявшуюся по набережной фигуру, а затем двинулся в противоположную сторону. На углу, в створе одного из переулков, который уходил от реки к круче крепостного холма, стоял возле маленького раскладного столика букинист. Время от времени он подносил ко рту руки в перчатках с отрезанными пальцами, и дышал на них, пытаясь согреть. На седые кудри была низко надвинута двурогая рыбацкая шапка из бараньей шкуры, поверх пальто торговец надел рыбацкий же жилет, подпоясав его обрывком толстой верёвки.
Заслышав шаги, мужчина поднял взгляд и, узнав приближавшегося, улыбнулся.
– Как сегодня? – поинтересовался молодой человек.
– Не жалуюсь, – букинист любовно тронул уголок одной из разложенных перед ним брошюрок. На всех книжках, изданных в мягких разноцветных обложках, шло титульное заглавие серии: «Genius Loci». В обоих словах буквы «i» представляли собой стилизованные цветущие веточки сливы.
– Есть что-то новенькое?
– А как же! – бывший журналист вытащил и подал приятелю брошюрку в оранжевой обложке. – Про вот этот самый переулочек, – он для наглядности ткнул большим пальцем себе за спину. – Матьяш уже читал, интересно, что вы скажете.
Молодой человек кивнул, бережно спрятал книжечку во внутренний карман пальто и положил на столик серебряную монету. Букинист сделал было протестующий жест, но приятель его остановил:
– Оставьте. Я ведь знаю, что вы почти всё отдаете приюту. На Жижковой?
Губы мужчины вновь тронула улыбка – благодарная и одновременно будто извиняющаяся.
– Нет. Этот опекает Матьяш. А мой – на Миленовой.
История тридцать восьмая. «Бастион Святого Матфея»
Первыми сюда пришли монахи, построившие свой монастырь на скалистом мысу, над сонными полынно-зелёными водами залива. Они терпеливо перетаскивали каменные глыбы, и над природным основанием вырастала высокая площадка. Затем на ней появились монастырские постройки и маленький храм, и звон колоколов поплыл над бухтой, перекликаясь с перезвоном церквей в Городе и Цитадели. Монахи поднялись по крутым склонам, и мотыги в их мозолистых руках врезались в нетронутую землю, среди камней и вековых сосен. Год за годом они упрямо преображали неподатливые подножья гор, превращая их в сады, виноградники и полоски огородов.
Это они замостили камнем дорогу от Города до обители, и дальше вдоль берега, к посёлку корабелов, где на верфях никогда не смолкал гул человеческих голосов и перестук топоров. Ручей, когда-то сбегавший по склону прямо к воротам обители, стараниями монахов наполнял теперь большую каменную чашу, и на вбитом в камень железном колышке рядом с ней была подвешена оловянная кружка с изображением Святого Матфея – чтобы всякий путник, утомлённый дорогой и летним зноем, всегда мог выпить холодной чистой воды.
Сменялись века, и причудливые повороты истории наложили свой отпечаток на обитель. Сады и виноградники вновь скрылись под пологом соснового леса, в пустых проёмах монастырских построек гулял ветер, а в нишах от балок гнездились птицы. Храм, возведённый монахами, спустя два или три столетия рухнул под натиском зимних бурь и особенно сильного землетрясения, так что теперь над каменистым мысом возвышалась лишь одинокая заброшенная колокольня, давно потерявшая голос.
Тогда на то же самое место пришли солдаты, и в свою очередь принялись за дело. Они тоже перетаскивали каменные глыбы, вырубали цепкий кустарник на прежнем монастырском дворе, разбирали завалы. Высокая площадка на мысу стала ещё выше и шире, край её опоясали толстые стены бастиона, грозно смотревшие на залив жерлами пушек. Пять приземистых башенок – три со стороны воды и две со стороны суши – бдительно охраняли подступы к Городу, а на колокольне, превращённой в полковую часовню, день и ночь дежурила зоркая стража.
Бастион не раз и не два встречал неприятеля, подступавшего к Городу. Со временем его стены густо испещрили трещины и сколы от попавших ядер, в каменной кладке засели сотни мушкетных пуль, и даже старый, покрытый патиной набатный колокол, носил на себе несколько шрамов. Никогда враг не ступал на камни двора Святого Матфея, никому из тех, чьи паруса появлялись у входа в залив, не удалось сорвать со шпиля колокольни гордое знамя. Но то, что не смогли люди, осуществило непобедимое время – и бастион ушёл, как ушёл бывший до него монастырь.
Пушки в бойницах сменились новыми птичьими гнездами, при очередном землетрясении обрушились в залив уставшие от многовековой службы башенки. Сигнальный колокол перенесли в церковь Цитадели, двойные ворота, перегораживавшие единственную дорогу со стороны суши, стояли теперь распахнутыми настежь, их толстые доски постепенно превращались в древесную труху, а гранёные шляпки кованых гвоздей терпеливо точила ржавчина.
Город меж тем шагнул за пределы своих прежних стен, и по склонам окрестных гор стали расселяться люди. Они нашли одичавшие инжирные деревья и цеплявшийся за сосны виноград, отремонтировали каменные стенки, удерживавшие когда-то террасы монастырских огородов. Камни бастиона пошли на строительство домов