— Да, скажите, — вдруг вспомнила она, — это вы приносили каждый день розы и засовывали их за дверную ручку?
— Ну… а вы думали?
— Я думала, что кто-нибудь приносит их Богомиле. Спрашиваю у нее, а она смеется. Спасибо. — Яна потянулась и сама чмокнула Николая Николаевича в щеку. — Мне никто никогда не дарил таких роз. И притом — ежедневно… А все-таки странно устроен мир. Несколько дней назад мы совсем не знали друг друга. Потом это кино…
— Я сказал бы, скорее, телевизор. Когда я сел в темноте около вас и посмотрел, а вы в это время тоже повернулись ко мне, и мы посмотрели друг на друга…
— А теперь я держу голову у вас на плече. И — посмотрите, какая ночь. Вот все говорят: целесообразно, целесообразно. Но если только одна целесообразность, то зачем же еще и — красиво?..
— Ну… — решил поддразнить собеседницу Николай Николаевич. — Как вы знаете, то есть как нас с вами учили в школе, все, что мы видим, это случайные комбинации химических элементов, атомов и молекул.
— И те прекрасные розы, которые вы засовывали за дверную ручку?
— И даже вы сами.
— Увольте!.. Современная кибернетика заглядывает в такие бездны…
— Современная генетика, представьте, тоже.
— Мы, — продолжала Яна, воодушевляясь, — создаем искусственный мозг, разные ЭВМ, размещаем этот «мозг» в десятиэтажных коробках. Уж мы-то знаем, что миллионы проводочков случайно никаким образом и никогда ни во что путное соединиться не могут. Нужна схема, нужны математические законы. А потом мы переводим взгляд на собственный мозг, построенный по тем же законам, по науке, но только в миллиард раз совершеннее наших машин и упакованный в миниатюрной коробочке… Кило пятьсот… Нет, тут либо чудо, либо наука.
— Предпочитаю второе. Но вообще-то, если говорить о разумном, программирующем начале в природе (только не думайте, что я говорю о седобородом боге, сидящем на облаке и пускающем стрелы), то происходит удивительная метаморфоза. Богомольные старушки все больше сомневаются (космонавты летали и никого не увидели), а ученые — кибернетики, генетики, астрофизики, ядерники — приходят к мысли о том, что исключение разумного начала из природы и вообще из вселенной — это абсурд.
— Невежда рассуждает очень просто. Если в природе существует высшее разумное начало, разум короче говоря, то почему же его нельзя увидеть?
— Как это нельзя? — искренне удивился Николай Николаевич.
— Я говорю словами невежды, который рассуждает очень просто.
— Ну и ответьте ему тоже просто. Очень и очень просто. Вот сидит со мной в одной комнате человек. Разум у него есть? Есть. Мысли, порождаемые этим разумом, есть? Есть. А увидеть их можно? Мысль материальна, как нас учили в школе. Но если она материальна, то почему же ее нельзя увидеть?
— Можно.
— Да, можно. Вот человек, сидящий со мной в одной комнате, полез в карман за сигаретой. Значит, у него появилась мысль закурить. Он берет бумагу и ручку. У него возникла мысль написать письмо. Он пишет. Излагает свои мысли на бумаге. Теперь мы его мысли видим воочию, читаем. Потом он берет пластилин и лепит из него дачный домик. Этот домик сначала родился в мозгу, но мы никаким образом не могли его увидеть, пока человек не взял пластилин и не вылепил этот домик. Теперь мы видим то, что было для нас невидимо.
— То есть сам разум невидим, хоть и материален, но видимо проявление этого разума?
— Именно! Как же получается, что мы, видя примитивные создания рук человеческих, не сомневаемся в том, что это проявление разума и что разум существует, а видя сложнейшие, чудесные, прекрасные проявления разума высшего порядка, все же говорим, что его не может быть и что эти проявления возникли сами собой? Разве можно сравнить домик из пластилина или даже авиалайнер или даже вашу ЭВМ — с этим деревом, с этим цветком или с этой летающей цикадой? Ведь они живые! Они совершенны в своем роде. На какое бы явление природы, на какой бы ее механизм, будь то механизм опыления цветов, будь то механизм смазывания жиром оперения у водоплавающих птиц, будь то механизм фильтрации и (пардон) мочеиспускания у человека, механизм засасывания влаги деревом, механизм летательных приспособлений, начиная от комара, шмеля, стрекозы и кончая орлом и аистом, — короче говоря, на какой бы механизм в природе мы ни обратили наше внимание, мы не можем не прийти к простому выводу и слову: это продумано.
Конечно, человек разумен, и мы повсюду на земле видим проявления его разума, но человек, сколько бы он ни синтезировал там молекулы белка, сколько бы ни вторгался даже и в хромосомы (в святая святых природы), все же он никогда не создаст живую ромашку, чтобы она росла (!), цвела (!), плодоносила и продолжала сама себя во времени и пространстве…
— Или розу, которую вы засовывали мне за дверную ручку?
С этой шуткой, с этой шутливой разрядкой их разговора, слишком уж серьезного для двух обнявшихся людей перед ликом луны, они и встали и пошли спать. А когда утром Николай Николаевич пришел на завтрак, ни Яны, ни Богомилы уже не было: они улетели в Софию ранним утренним рейсом.
Через неделю Николай Николаевич был уже дома, в Москве, а Яна продолжала гостить в Болгарии. Он думал, что с переменой места, обстановки, в институте, в домашнем кабинете, среди книг и бумаг, сразу померкнут все недавние впечатления, стушуются и отойдут на второй план, но, вспоминая свое пребывание на морском берегу, он убеждался, что ничего не стерлось, не улетучилось. Он давно уж и позвонил бы Яне в Минск, но пока что, увы, она гостила где-то там, в семье Богомилы.
Вдруг откуда ни возьмись (значит, он как следует думал о Яне и вспоминал о ней) возникла в мозгу и памяти четкая информация с точными цифрами. Конечно, получилось так, что Яна в разговоре (немало все же было наговорено за пять-то дней) сама обронила эту информацию, но Николай Николаевич пропустил ее мимо ушей, потому что тогда она не имела для него никакого практического значения. Тогда не имела, а теперь вот приобрела. И сразу же появилась, выплыла из таинственных глубин, схваченная в свое время механической памятью. Говорят, если человек прочитал книгу или даже перелистал ее, глядя