Мои щеки вспыхивают.
— Точно. Я так и не думала. В смысле, у вас была рулетка.
— Слабое доказательство, но я рад, что вы верите, — теперь он улыбается во весь рот. — Я выбирал место для домика на дереве.
— Правда? Это чудесно.
— Рад, что вы так думаете. Не уверен, что ваши... родители? Тетя и дядя? — подумают, когда вернутся. Он будет выходить окнами на их участок.
Ответ срывается с моих губ прежде, чем успеваю его остановить. Пойманная его взглядом, успокоенная глубоким тенором, я просто не могу сказать этому мультимиллиардеру, что я — бездомная смотрительница за домом.
— Тетя и дядя, — говорю я. — Я присматриваю за домом этим летом. Три месяца.
— Очень мило с вашей стороны, — замечает он.
— Ну, это очень милый дом.
Ухмылка Итана становится шире.
— Справедливо.
Вблизи он кажется одновременно более внушительным и менее пугающим. Из плоти и крови, с загорелой кожей, изогнутыми губами и морщинками смеха вокруг глаз. Но также явно мужчина, который пользуется дорогим одеколоном, носит часы за двадцать тысяч долларов и управляет миллиардным бизнесом.
— Так, — говорит он, вырывая меня из состояния восхищения, — вы работаете где-то здесь? Или...
Где-то на заднем плане раздается детский визг. Он доносится до нас по коридору, следом слышится топот ног и низкий голос Марии. В доме хлопает дверь.
Итан вздыхает.
— Мне пора. Старшая дочь только что научилась драматично хлопать дверью после какого-то телешоу.
— Ой, — говорю я.
— Да. Я бы перекинулся парой ласковых с автором этого детского шоу, появись такая возможность.
Я направляюсь к входной двери, не в силах пока его отпустить.
— Дети, значит? Это для них домик на дереве?
Та самая улыбка, что вечно пряталась в уголках рта, наконец расцветает, разливаясь по его лицу. Она преображает Итана. Он радушный и сильный, и почему я вообще так нервничала?
— Да, — говорит он. — Я не планировал строить его для себя, Белла.
— О, слава богу, — говорю я, и дразнящие слова сами срываются с языка. — А то вы казались бы профессиональным вуайеристом.
— К счастью, это не та профессия, которой я когда-либо хотел овладеть.
Еще один визг доносится из коридора, и он оглядывается через плечо. Я открываю входную дверь и выхожу наружу.
— Простите, я пойду. Увидимся, и спасибо.
Теперь его улыбка кажется снисходительной. Я что, тараторю?
— Пока, Белла, — говорит он, и глубокий голос обволакивает меня. — Спасибо за брауни.
Я возвращаюсь в свой гигантский дом в состоянии благоговейного оцепенения. Тост мяукает у ног, требуя еды.
— Да, — говорю я. — Точно. У нас тут есть работа.
И она у меня есть. Присматривать за домом. Зарабатывать деньги. Закончить диссертацию. Разобраться со своим будущим.
И бессмысленная влюбленность в соседа, который-наверняка-уже-занят, ни в один из этих пунктов не входит.
2
Итан
— Да быть не может, — говорит Коул. — Ни в коем случае. У тебя есть время, чтобы выбираться в свет. Да и няня наверняка имеется, верно?
— Да, — отвечаю я, глядя на друга поверх края стакана с виски. Для Коула Портера, у которого трехмесячный младенец, няня, вероятно, кажется идеальным решением. Но когда твоим детям шесть и три, им нужно чуть больше общения.
— Так используй ее, — настаивает он. — Тебе нужно выходить в люди. Жизнь не должна проживаться в одиночку, чувак.
— М-м, — говорю я. — И это я слышу от счастливо женатого и того, кто вот-вот им станет?
Ник кривится при этих словах. Этот человек — признанный противник серьезных обязательств, но за последние пару месяцев втянулся в нетрадиционные отношения с младшей сестрой Коула. Нетрадиционные в том смысле, что это отношения, и точка — что для Николаса Парка уже достижение.
— Не обязательно искать кого-то для женитьбы, — говорит Ник. — Черт, а отцу-одиночке вообще светят секс-интрижки на одну ночь?
Я хмуро смотрю в стакан. Они желают как лучше, но мы заходим на территорию, которую я не люблю обсуждать.
— Можно, — говорю я. — На выездных конференциях.
— Как эмоционально насыщенно, — замечает Коул.
— Тебе это нужно регулярно, — говорит Ник.
Я откидываюсь в кожаном кресле и смотрю на них, прищурившись.
— И когда это вы двое стали такими экспертами? Оба были закоренелыми холостяками еще несколько лет назад. К тому же, у меня дети. Все иначе.
Коул кивает, словно он, черт возьми, эксперт после трех месяцев отцовства.
— Это уж точно.
Я качаю головой.
— У тебя жена, обожествляющая тебя, и целая куча прислуги.
Он усмехается, ничуть не смутившись.
— Да, — говорит он, — и я наслаждаюсь каждой секундой. Но начни ходить на свидания, и это мог бы быть ты.
Ник тянется и чокается своим стаканом о мой. Он выше и Коула, и меня, а с волчьим блеском в глазах не тот человек, с которым стоит шутить.
— Не слушай его, — говорит он. — Он выиграл сегодняшний теннисный матч. Ты же знаешь, каким Коул становится.
Я многозначительно киваю, зная, что это взбесит Коула. Дух соперничества между нами силен — и с тех пор как стал почти постоянным участником их теннисных матчей, это напряжение только возросло.
— Я не хочу ходить на свидания, — говорю я. — Очередные обязательства? Застрелите меня. К тому же, мне не интересны женщины, околачивающиеся на твоих вечеринках. Без обид, Коул.
Он ухмыляется.
— Никаких обид. Я и сам, так сказать, в этом пруду рыбку не ловил.
— Они не все плохие, — говорит Ник, прищурившись на Коула.
Ожидаемо, тот закатывает глаза.
— Я думал, и так ясно, что в это утверждение свою сестру не включал.
— Я тоже, — добавляю я, по опыту зная, как рьяно Ник защищает репутацию Блэр.
Коул снова переключает внимание на меня. Заходящее солнце заливает золотистым светом его задний двор — мы оба живем в Гринвуд-Хиллс.
— Ладно, — говорит он. — Здесь никого, кроме Ника и меня. Будь честен. Когда ты в последний раз трахался?
Я откидываюсь на спинку стула. Небо окрашено в прекрасный глубокий оранжевый цвет; я взываю к небесам о помощи. Помощи нет.
— Я не буду на это отвечать.
— Разговор может помочь, — замечает Ник со скрытым весельем в голосе. — Мне сейчас постоянно это твердят. Общение помогает.
— Я не собираюсь брать в руки чертов «жезл чувств» и рассказывать вам двоим о своей сексуальной жизни, — или о ее отсутствии. Последний перепихон был... семь месяцев назад в