Зажигалка Руслана жжёт бедро сквозь карман джинсов. Я то и дело касаюсь её, проверяя, что она на месте, словно это талисман, способный защитить от того, что ждёт впереди. Но пальцы дрожат, когда я провожу ими по гладкой поверхности металла.
Кожа всё ещё горит там, где он сжимал меня.
Кожа на внутренней стороне бёдер горит от его грубости. Плечи всё ещё ощущают тяжесть его тела, словно отпечаток, который невозможно стереть. Губы, припухшие и пульсирующие болью от поцелуев, больше напоминавших жестокие укусы, служат напоминанием о том, что было. Я оставила за собой его пылающий, неукротимый жар и шагаю в холодное, мёртвое царство, где воздух пропитан затхлостью и вечным молчанием.
Идиотка. Сбежала из постели мужчины, который только что разобрал меня на части и собрал заново, чтобы пойти к тому, кто считает меня своей собственностью. Романтично до блевоты.
Но романтика здесь ни при чём. Это про Алину. Только про неё.
Телефон я оставила в лофте — Руслан научил меня никогда не брать с собой электронику на встречи, исход которых непредсказуем. Теперь ориентируюсь по старой карте, которую распечатала перед уходом. Бумага шуршит в руках, и шорох кажется оглушительным в тишине салона. Координаты ведут за МКАД, в сторону Звенигорода, туда, где московские небоскрёбы сменяются подмосковными лесами, а цивилизация уступает место более древнему и тёмному.
— Здесь налево, — говорю водителю, когда мы съезжаем с основной трассы на узкую грунтовку.
Он качает головой, но поворачивает. Фары выхватывают из темноты стволы сосен, стоящих вдоль дороги, словно молчаливые стражи. Лес смыкается над нами, и я чувствую сдавленность в груди.
Я помню эту дорогу. Помню себя восемь лет назад — восторженную девчонку, которую только что завербовал обаятельный профессор с добрыми глазами за стёклами очков. Он говорил о служении родине, о таланте, который нельзя растрачивать впустую, о великих делах, для которых я создана.
Я верила каждому слову.
Теперь мне двадцать семь, и я знаю, что добрых глаз не существует. Есть только глаза, которые умеют притворяться добрыми.
— Дальше не поеду, — водитель тормозит у развилки. — Навигатор показывает, что там ничего нет.
— Там есть, — отвечаю, доставая наличные. — Просто не для всех.
Даю ему вдвое больше, чем мы договаривались. Он берёт деньги, но смотрит на меня с тем выражением, с каким смотрят на людей, уходящих туда, откуда не возвращаются.
— Береги себя, дочка.
Выхожу в холодный предрассветный воздух. Такси разворачивается и исчезает, унося с собой последнюю ниточку, связывающую меня с нормальным миром.
Иду по дороге, слыша только хруст гравия под ботинками и собственное дыхание. Косуха не спасает от ночного холода, и я обнимаю себя руками, но морозит изнутри.
Интересно, Руслан уже проснулся?
Представляю, как его рука медленно тянется к тому месту, где только что было моё тело, натыкаясь на холодную пустоту остывших простыней. Как его глаза открываются, осознавая моё отсутствие, а лицо постепенно застывает в суровой маске, в глазах вспыхивает тот огонь, который я видела лишь однажды, когда он рассказывал о предателях.
Не думай об этом. Сейчас — не думай.
Когда дорога плавно изгибается, передо мной открывается вид на дачу. Двухэтажный дом из тёмного дерева, укрытый за высоким забором, словно спрятанный от посторонних глаз. Тёплый свет мягко струится из окон первого этажа, обволакивая постройку уютным сиянием, будто внутри уже ждёт заботливый хозяин, готовый предложить чашку горячего чая.
Ложь пронизывает каждый кирпич, словно тонкая паутина, сплетённая умелыми руками хитроумного мастера. Распахнутые ворота зияют чёрным провалом, будто приглашая войти в мрачное чрево склепа, где воздух отравлен.
Делаю глубокий вдох и шагаю внутрь.
Ухоженный двор утопает в зелени аккуратно подстриженных кустов, среди которых извивается гравийная дорожка, ведущая к массивному крыльцу. На самом верху, словно часовой у ворот, неподвижно стоит невысокий плотный мужчина в идеально сидящем чёрном костюме, чьё лицо остаётся бесстрастным, как маска. Его взгляд цепляется за меня лишь на мгновение, прежде чем он молча указывает рукой на дверь, словно давая понять, что здесь вопросов не задают.
— Вероника Андреевна, — произносит он. — Вас ждут.
Голос ровный, механический. Хорошо обученная марионетка.
Прохожу мимо него, чувствуя его взгляд на спине. Дверь открывается бесшумно, и я оказываюсь в просторном холле, обставленном с той сдержанной роскошью, которую предпочитают люди, привыкшие к настоящей власти. Никаких показных излишеств. Только качество, которое невозможно подделать.
Аромат ударяет в нос мгновенно, заполняя сознание прежде, чем я успеваю хоть как-то подготовиться. Смесь дорогого табака, терпкого сандалового дерева и старых, чуть выцветших страниц книг неспешно окутывает меня, словно призрак прошлого, который я так отчаянно пыталась изгнать из своей памяти.
— Вероника, — его голос звучит мягко и вкрадчиво, обволакивая словно тёплый шёлк, когда-то казавшийся мне голосом мудрого наставника.
Геннадий Воронов стоит в дверях гостиной, и время словно сворачивается в точку. Он почти не изменился за три года — та же аккуратная седина, те же очки в тонкой оправе, та же мягкая, отеческая улыбка на губах. Только глаза. Глаза стали ещё холоднее, ещё более пустыми, словно за ними вообще ничего не осталось.
— Здравствуй, моя девочка, — он разводит руки в приглашающем жесте. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда была умнее остальных.
Стою неподвижно, не позволяя себе ни шагнуть вперёд, ни отступить. Каждая клетка моего тела кричит об опасности, но я заставляю себя дышать ровно.
— Где Алина? — прямой вопрос. Никаких прелюдий.
Воронов качает головой, и в этом жесте столько снисходительной нежности, что меня начинает тошнить.
— Всё такая же нетерпеливая. Войди, выпей чаю. Дорога была долгой.
— Я не за чаем пришла.
— Конечно, нет, — он делает шаг в сторону, открывая проход в гостиную. — Но некоторые разговоры требуют... антуража. Ты ведь помнишь, как я ценю форму?
Помню, как часы методичной работы превращались в кропотливое совершенствование каждой детали операции, где каждое слово легенды и каждый жест обретали точность, достойную настоящего искусства. Для него манипуляция — не просто инструмент, а священный ритуал, в котором он находит вдохновение, как художник в создании шедевра.
Вхожу в гостиную, где потрескивание настоящих дров в камине сливается с тихим шёпотом пламени, отбрасывающим тёплые отблески на стены. Два кресла, обитых тёмной кожей, стоят напротив друг друга, как безмолвные собеседники, а между ними на небольшом столике уютно устроились изящный фарфоровый чайник, две тонкостенные чашки и вазочка с аккуратно