— Ты... — начинает он, и голос срывается. Сглатывает. — Ты...
— Жива, — заканчиваю за него. — Удивительно, правда? Учитывая мой талант вляпываться в неприятности.
Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Я не отдёргиваю руку.
— Леонид сказал, ты сидел здесь два дня, — хриплю.
— Три, — поправляет он, и его голос глух, будто каждое слово приходится выдирать клещами. — Считая сегодня.
— Три дня без сна? Ты в курсе, что после семидесяти двух часов без сна начинаются галлюцинации? Может, я — одна из них.
— Если ты галлюцинация, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание, — то самая язвительная и невыносимая в истории психиатрии.
— Считаешь это комплиментом?
— Конечно.
Его свободная рука невесомо касается моей щеки. Пальцы проводят по скуле и замирают на шее, где бьётся пульс. Словно проверяя, что я настоящая. Его прикосновение — нежное, почти невесомое, так не похожее на его обычную собственническую хватку, что у меня снова щиплет глаза.
Не плачь. Хватит.
— Я думал, ты умрёшь, — говорит он тихо. В этих четырёх словах — весь страх, вся ярость, всё отчаяние, вся любовь, которую он не умеет выражать.
Голос срывается, и он утыкается лбом в мою ладонь. Его плечи вздрагивают.
— Я тоже, — отвечаю честно. — Там, в темноте... было тихо.
Его челюсть сжимается, на виске пульсирует жилка.
— Воронов, — произносит он, и имя звучит как приговор.
— Да.
— Он отравил тебя.
— По сути — усыпил. Моя реакция — незапланированный бонус. Даже кукловоды не читают мелкий шрифт.
— Не смешно, — в его голосе прорезается сталь. Тот Руслан, от которого я хотела сбежать. Тот, с кем решила остаться.
— Я знаю, но если я не буду шутить, я начну кричать.
Он молчит. Большой палец рисует круги на моей ладони. Простое движение, успокаивающее лучше любого седативного.
— Я сбежала к нему, — говорю, потому что это нужно сказать. — Отключила камеры и сбежала, как последняя идиотка.
— Ты хотела защитить меня, — он констатирует, без обвинения, только усталость.
— Я хотела закончить это сама. Думала, что смогу переиграть его. Использовать его ловушку. Я... — голос срывается. — Я была самонадеянной дурой.
— Была, — соглашается, и я понимаю, что именно его безжалостная честность сейчас необходима мне больше всего на свете, ведь я ищу не притворного утешения, а исключительно правды.
— Ты злишься.
— Злюсь? — криво улыбается. — Ника, «злюсь» — когда опаздывают навстречу. То, что я чувствую, когда думаю, что ты ушла к Воронову одна, без прикрытия... — обрывает себя, скрипнув зубами. — Для этого нет слова. Во всяком случае, цензурного.
— Попробуй нецензурное.
— Ты чуть не умерла, — его слова падают тяжело. — Когда я нашёл тебя... ты была холодная. Синие губы, нитевидный пульс. Я нёс тебя до машины, как тряпичную куклу. И не знал, довезу ли.
Он отворачивается, но я успеваю заметить влажный блеск в его глазах.
Сжимаю его руку, как могу. Он поворачивается.
— Я здесь, — говорю. — Я жива. И никуда не ухожу.
Смотрит на меня, и в его глазах — целая война. Облегчение против ярости, нежность против страха.
— Условие, — говорит он наконец.
— Какое?
— Ты больше никогда — слышишь? — никогда не делаешь ничего подобного. Не играешь в героя. Не решаешь за нас обоих. Если есть угроза, решаем вместе. Хочешь пойти к Воронову — берёшь, чёрт возьми, меня с собой.
— Ультиматум?
— Условие. Ты же любишь условия.
Вглядываюсь в каждую черточку его изможденного лица, отмечая проступившую щетину и воспаленный блеск глаз, и с пугающей ясностью осознаю, что люблю его той самой иррациональной и разрушительной любовью, которая безжалостно ломает любые защитные алгоритмы и толкает на совершение самых идиотских и фатальных поступков.
— Принимаю. С одной поправкой.
— Какой?
— Ты идёшь спать прямо сейчас. В этом кресле, на полу — плевать. Ты спишь. Иначе кто будет выдвигать мне ультиматумы?
Уголок его рта дёргается в знакомой ироничной ухмылке.
— Ультиматум?
— Условие.
Склоняется, прижимаясь губами к моему лбу, и его горячее, дрожащее от облегчения дыхание на коже окончательно рушит мои барьеры, позволяя слезам течь свободно, словно моя внутренняя система только что завершила критическую перезагрузку с полным восстановлением всех данных.
— Спи, — шепчу. — Я никуда не денусь. Обещаю.
Руслан опускается в кресло, не отпуская моей руки. Пальцы переплетаются с моими. Хватка крепкая, как у человека над пропастью.
— Если что-то изменится...
— Я разбужу тебя криком. Или брошу капельницей.
— Капельница, — бормочет он, и глаза закрываются. Напряжение уходит из его тела. Три дня без сна берут своё.
Его рука всё ещё держит мою.
Лежу, слушая два ритма: писк монитора и его дыхание. Два паттерна, работающие в параллели.
За окном светлеет. Лучи солнца ложатся на пол тёплыми полосами. Розы пахнут сладко, их аромат смешивается с запахом антисептика и кофе.
Чувствую, как теплое дыхание обдает мою кожу, и осознаю: я жива, я здесь, и рядом со мной находится человек, который терпеливо ждал этого мгновения.
Смотрю на его спящее, уязвимое лицо и думаю, что татуировку пора обновить. Дополнить. Рядом с «Trust no one» набить ещё одну строчку кода.
Что-нибудь вроде «Except him.»
Кроме него.
Закрываю глаза. Монитор продолжает свою песню.
Бип... бип... бип...
Звук больше не кажется раздражающим, он обволакивает мягкой нежностью, словно колыбельная, несущая тихое обещание покоя. Крепче сжимаю его пальцы, чувствуя в этом прикосновении тепло и уверенность, и медленно погружаюсь в сон.
Глава 25
НИКА
Сон отступает неохотно, цепляясь за сознание липкими щупальцами, но я стряхиваю его с усилием, достойным принудительной перезагрузки зависшего сервера.
Открываю глаза. Солнечный свет уже не такой мягкий. Он стал ярче, наглее, расчерчивая палату резкими геометрическими линиями.
Сколько я спала? Час? Два?
В мире, где информация устаревает за наносекунды, это может быть вечностью.
Поворачиваю голову, и взгляд цепляется за Руслана, застывшего в кресле в неудобной, сгорбленной позе. Он спит, откинув голову на спинку и чуть приоткрыв губы в такой редкой для него беззащитности, но его пальцы, сжимающие мою ладонь, не знают отдыха, не ослабляют хватку ни на мгновение. С горькой нежностью осознаю этот его тотальный контроль, ведь даже в отключке его подсознание упрямо продолжает держать периметр.
Смотрю на его лицо, на тени под глазами, похожие на синяки от ударов, на жёсткую складку между бровей, которая не разглаживается даже сейчас. Он выглядит как воин, задремавший на посту после трёхдневной осады. Мой личный цербер. Мой монстр. Мой.
Внутри разливается тепло, но тут же натыкается на ледяной барьер памяти.
Щелчок.
Картинка вспыхивает перед глазами с ослепительной яркостью, словно всплывающее окно