— Показывай.
Ника разворачивает ноутбук, и ее тонкий палец с трогательно обкусанным заусенцем тычет в светящийся экран, пока она объясняет:
— Алина невероятно осторожна, она не оставляет цифровых следов и сохраняет полную стерильность, но у нее есть одна уязвимость, которую невозможно зашифровать. Я отследила партию кое-каких товаров, ушедшую в Приморский край; оплата прошла через три фирмы-прокладки, но на сервере логистической компании случился сбой шифрования буквально на доли секунды, и мне этого хватило.
Приморский край на самом краю страны стал идеальной норой для лисы, пытающейся сбежать от гончих псов.
— Ты опасная женщина, Ника, — произношу тихо, почти шепотом, и слова эти звучат не как комплимент, а как признание поражения.
Она поворачивает голову, и в полумраке ее глаза кажутся двумя черными дырами, затягивающими меня без остатка, когда она отвечает с пугающим спокойствием:
— Я просто делаю свою работу.
В салоне становится невыносимо тесно, кислород стремительно выгорает, заменяясь тяжелым, густым эфиром взаимного притяжения, и хотя разум кричит, что я должен забрать данные и уехать, вместо этого задаю вопрос, который грызет меня с того самого момента, как я впервые открыл ее досье.
— Зачем тебе он?
Ника вздрагивает, не переспрашивая, потому что сразу понимает, о ком речь, и тихо отвечает:
— Это не касается дела.
— Мы партнеры, — протягиваю руку, касаясь кончиками пальцев ее подбородка, чувствуя бархатную горячую кожу, и с удовлетворением отмечаю, что она не отстраняется. — Я должен знать уязвимости своего партнера, ведь ты — сложнейший механизм, Ника, интеллект, от которого становится страшно, а он... он всего лишь примитивный и предсказуемый экземпляр. Зачем?
Она смотрит на меня с вызовом, но я вижу, как расширяются ее зрачки, выдавая истинную реакцию, когда она наконец признается:
— Потому что с ним спокойно, Руслан. Потому что я устала быть «мозгом» и хотела простоты: ужина в семь, выходных в Икее, предсказуемого завтрашнего дня, в котором можно спрятаться, как в коконе нормальности.
— И как? — наклоняюсь еще ближе, настолько, что могу пересчитать ее ресницы, и мой голос падает до хрипа. — Уютно тебе в этой нормальности?
— Ты сволочь, — выдыхает она, но в этом звуке нет злости, только безграничная усталость и тяга, с которой она больше не может бороться.
— Я практик, — парирую, не отводя взгляда. — Ты выбрала его, потому что боялась собственной тени и того, на что ты на самом деле способна, надеясь, что если окружишь себя серым бытом, то и сама станешь серой, но настоящую краску не смыть, Ника.
— Он предал меня, — ее голос ломается, становясь хрупким, как сухая ветка на морозе. — Продал мою безопасность и мой покой за деньги.
— Он идиот, — рычу, чувствуя, как со дна поднимается темная, густая ярость — не из-за самого факта предательства, а от мысли, что этот червь смел касаться ее. — Иметь такой алмаз и использовать его как стеклорез — это преступление против природы.
— Все меня используют: отец, муж, теперь ты, — она почти плачет, хотя глаза остаются сухими. — Я для вас всех — просто набор алгоритмов, полезный инструмент без души.
— Заткнись, — перехватываю ее за затылок, жестко и властно заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Никогда не смей сравнивать меня с ними.
— А разве нет? — шепчет она с отчаянием. — Разве я здесь не потому, что нужна тебе для дела?
— Ты здесь, потому что я не могу тебя отпустить.
Слова падают между нами тяжелыми камнями и отрезают пути к отступлению, а я вижу свое отражение в ее глазах, где застыл образ потерявшего контроль и ставшего мне ненавистным человека.
Мой взгляд скользит к ее влажным, приоткрытым губам, ведь сейчас я одержим лишь жаждой стереть память о ее муже, переписать ее историю и сделать ее своей, чтобы присвоить целиком и полностью.
Наклоняюсь к ней, уничтожая разделяющие нас миллиметры и вдыхая аромат мяты пополам с кофейной горечью, пока ее пальцы вдруг судорожно сминают лацкан моего пиджака и с силой притягивают меня навстречу срывающемуся шепоту.
— Ты обещал честность.
Честность.
Это слово ударяет меня, как пощечина, заставляя замереть на самом краю пропасти. Я чувствую ее жар, ее готовность, ее отчаянную потребность в защите, и с ужасающей ясностью понимаю, что прямо сейчас, скрывая правду, я являюсь худшим из ее врагов.
Медленно убираю руку, разрывая контакт, и холод моментально заполняет пространство между нами, словно кто-то открыл шлюз в ледяной космос. Ника моргает, выныривая из дурмана, и, будучи слишком умной, мгновенно считывает перемену в моем лице: как погас огонь, сменившись ледяной решимостью.
— Что? — в ее тоне появляется металл, возвращая на сцену холодного аналитика. — Почему ты остановился?
— Потому что я не он, — говорю глухо, глядя куда-то сквозь нее. — Я не ворую то, что мне не принадлежит, и не строю фундамент на гнилых досках.
Под ее сканирующим прищуром моя настойчивость, внезапно возникшее досье и жесткая реакция на предательство Артёма наконец соединяются, образуя в ее сознании пугающе уродливую картину.
— На гнилых досках... — повторяет она медленно, и ее лицо превращается в маску из белого мрамора. — Ты знал.
Фраза прозвучала не вопросом, а утверждением и бесповоротным приговором.
— Ника...
— Ты знал! — она отшатывается, вжимаясь в дверь, словно пытаясь слиться с ней. — Ты знал про Артёма не месяц назад, а давно.
Я смотрю в лобовое стекло, в непроглядную темноту, и произношу свой приговор:
— Три месяца.
Тишина, повисшая в салоне, звенит и давит на перепонки сильнее любого крика.
— Три месяца, — шепчет она с ужасом. — Три месяца ты смотрел, как я живу с крысой, как я сплю с ним, готовлю ему завтраки, пока он сливает меня Воронову, и ты молчал.
— Мне нужны были доказательства и рычаг, чтобы ты согласилась работать, когда придет время, — отвечаю, пытаясь сохранить остатки профессионального цинизма.
— Рычаг... — она издает звук, похожий на смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Ты ждал, пока я буду достаточно сломлена, чтобы прийти в роли «спасителя», ты позволил мне жить в грязи, чтобы потом купить меня по дешевке.
— Это война, Ника! — поворачиваюсь, пытаясь перехватить ее взгляд. — Я защищал интересы семьи!
— А я думала, что мы... — она осекается, кусая губу до крови. — Я поверила, решила, что ты другой, что здесь есть уважение, а я просто очередной инвентарь в твоем списке.
— Это не так, — говорю твердо, но знаю, что мои слова звучат жалко, потому что начиналось все именно так. — То, что происходит сейчас... это не было частью плана.
Она смотрит на меня, и в этом взгляде умирает все: доверие, тепло, та искра, что