— Неужели невозможно поверить, что я не согласна с Брайсом, что на самом деле начинаю видеть смысл в твоей работе?
Он отмахивается от моих слов, как от очевидной лжи.
— Это вечеринка твоего брата. Конечно, тебе не нужна сцена. Ты сделаешь что угодно ради него и Скай.
Его слова раздувают пламя моего раздражения, и оно лижет внутренности огнем.
— Почему ты так упорно хочешь верить, что все тебя ненавидят? Почему так стремишься оттолкнуть всех, чтобы соответствовать самым худшим слухам? Нажимать и нажимать, пока люди не сдадутся?
Такого яростного выражения лица я у него еще не видела. В нем нет ничего беспристрастного, ничего холодного или контролируемого. Ник подходит ближе.
— Почему ты все пытаешься со мной подружиться? Даешь шанс за шансом, за шансом, вечно надеясь, что я исправлюсь.
Я всплескиваю руками.
— Если бы я только знала! — восклицаю я. — Но не волнуйся, теперь я поняла. Тебе не нужно, чтобы кто-то, кроме Коула, заботился о тебе, поэтому просто отталкиваешь людей. Что ж, прости. Я переступила твои выдуманные границы, потому что на самом деле мне было не наплевать...
И тут слова замирают на губах, потому что он целует их. Удивление под его теплом длится лишь секунду, а затем я уже сама целую Ника, и наши губы движутся в унисон.
Поначалу это не идеальный поцелуй. Он грубый и внезапный, мы не совсем подходим друг другу, а в следующий миг все встает на свои места — как ключ, который наконец повернулся в замке. Его руки ложатся на талию, и Ник плотно прижимает мое тело к своему. Губы приоткрываются, он пользуется этим, и я больше не думаю, вообще ни о чем.
Я тону в ощущениях. Он везде — от бедер до груди, твердый как скала, большой, гораздо больше, чем я себе представляла. Из этого поцелуя невозможно выйти прежней. Будет Блэр «до» поцелуя с Ником и Блэр «после», навсегда изменившаяся после этого опыта.
Я крепко обвиваю руками его шею. Ногти мягко впиваются в темные волосы, и он стонет. Ладони прижимаются к моей пояснице.
Его язык касается моей нижней губы. Возможно, дело в бренди, а может, в самом Нике, но от этого рот начинает пылать. Я целую его неистово, чтобы унять жар.
Но от этого становится только горячее.
Где-то далеко, на задворках сознания, я фиксирую, что Ник теснит меня. Что отступаю назад, но продолжаю держаться за него, и такие вещи, как возможность споткнуться или мебель, кажутся несущественными.
Его руки опускаются ниже к бедрам, и вот Ник приподнимает меня, усаживая на какую-то твердую поверхность, что дает больше доступа к нему. Я упиваюсь этим, проводя руками по широким плечам, чувствуя биение жизни внутри его мощного тела. Мой, неистово думаю я.
Его руки сильно сжимают талию, и Ник ни на секунду не прекращает меня целовать. Ноги инстинктивно раздвигаются, и он встает между ними. В нетерпении я вскидываю одну ногу, обхватывая его бедро. Ник рычит мне в губы от этого движения.
Когда он отрывается от моих губ, я едва успеваю выразить протест, как тот снова целует меня, на этот раз в шею. Рука, мягко потянувшая меня за волосы, заставляет запрокинуть голову, открывая больше пространства. Я невидящим взором смотрю в потолок и держусь за его плечи, пока волны ощущений проходят сквозь меня. Его губы, прижавшиеся к ямке у основания горла, заставляют снова перейти к действиям.
И вот я уже дергаю пуговицы рубашки. Мне тоже нужно коснуться его кожи — несправедливо, что на Нике так много одежды.
Ник бросает взгляд на мои руки, а затем еще ниже, туда, где собственные руки скользят по моим бедрам. Пальцы цепляют зеленую ткань платья и нетерпеливо откидывают его в сторону, обнажая всю длину голого бедра и лишь намек на белье.
— Да, — шепчу я, подвигаясь к краю стола, не осознавая ничего, кроме него, и этого момента, и нас, и просто — пожалуйста, коснись меня.
Ник делает шаг назад. Исчезновение крепких объятий оказывается настолько внезапным, что приходится соскользнуть со стола, чтобы не потерять равновесие.
Долгий, глубокий взгляд, которым мы обмениваемся, приводит меня в ярость. Как Ник смеет смотреть на меня с такой жаждой, что та буквально капает, и не касаться? Разве он не видит, что я горю?
Я делаю шаг вперед, но Ник отступает, поднимая руку, чтобы застегнуть ту единственную пуговицу, которую мне удалось расстегнуть.
И прямо на моих глазах неприкрытая нужда на его лице рассеивается, как рябь на воде. Ник снова становится тем язвительным, невыносимым, холодным человеком, которым притворяется. Потому что теперь я в этом уверена. Это не что иное, как роль.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, передумывает. В следующий миг он уходит, шагая к двери и рывком распахивая ее.
— Ник, не надо...
Бесполезно. Он исчез, а я остаюсь стоять в кабинете, и сердце колотится так, будто только что бежала во всю прыть и все равно проиграла забег.
11
Блэр
Цифры расплываются на экране. Каждый раз, когда просматриваю заказы на закупки, вместо них я вижу глаза Ника. А когда тянусь к образцам тканей, воспоминание о его губах на моих грозит накрыть с головой. Ник меня поцеловал.
После почти десяти лет обожания издалека, это кажется чем-то запредельным. Конечно, он все еще может считать меня избалованной младшей сестренкой Коула или светской львицей, которой нужно хоть какое-то хобби, но еще он целовал меня так, словно нуждался больше, чем в воздухе — и это никак не сможет отрицать.
С тех пор мы не разговаривали. Нет, за те шесть дней, что прошли, он вообще не появлялся. Ни на работе, где либо пропадает с инвесторами, либо на встречах, ни у Коула, куда меня как-то вечером пригласили на ужин.
Он меня избегает.
Уйдя тогда без единого слова, он, кажется, намерен не проронить больше ни звука. Сначала я списывала это на то, что «Ник — это Ник». На слова, сказанные нами прежде — мое поспешное утверждение, что он хочет оттолкнуть весь мир — а не на сам поцелуй.
Но когда четверг сменяется пятницей, а пятница перетекает в выходные, молчание начинает подтачивать мою уверенность в себе. Это ведь был абсолютно нереальный поцелуй, правда?
В субботу утром я упаковываю коробку с образцами для новой