— Да.
— Хорошо. Я работала, — я отвожу взгляд от его лица к цитате на полу. Кажется, на нее нам обоим смотреть легче, чем друг на друга. — Я слышала, вы с Коулом почти не разговариваете.
Уголок его рта дергается.
— Да, не особо.
— Мне жаль. Что то, что мы сделали, повлияло на вашу дружбу. Я никогда этого не хотела.
Он качает головой.
— Это не то, за что ты должна извиняться.
— Нет?
— Блэр, я... — он поворачивается ко мне, проводя рукой по волосам. — То, что я сказал тебе в прошлый раз, в офисе...
— Да?
Он снова качает головой.
— Я испугался, — говорит он. — Почему это так трудно сказать, черт возьми? Я испугался.
Руки снова зудят от желания коснуться его, взять за руку, скользнуть рукой под его локоть. Я этого не делаю.
— Ты испугался?
— Да. Я отталкиваю людей. Всегда так делал. Обычно так лучше, — он отводит взгляд, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — А с тобой... я неизбежно облажаюсь так или иначе, Блэр. Мы оба это знаем. Было безопаснее сделать это раньше, а не позже. Так меньше ущерба.
Я прикусываю губу, чтобы скрыть тень улыбки.
— А что, если ты не облажаешься?
Он бросает на меня раздраженный взгляд, и я вскидываю руки.
— Ладно, ладно. Допустим, ты облажаешься.
— Да. И ты... быть с тобой никогда не будет «просто так». Это будет всем. Ты такая женщина.
— Я...
— Да, такая, — говорит он мрачно, почти обвиняюще, и я закрываю рот. — Ты заслуживаешь не меньшего. И я не знаю, смогу ли быть обычным. Смогу ли выносить эти вечеринки, фотографии и светские беседы. Но я хочу попробовать.
— Попробовать что именно?
— Встречаться. Ты и я. Вот это все, — Ник указывает рукой от меня к себе, как будто химия между нами была чем-то видимым. Полагаю, так оно и было, ясно с самого начала. — Если ты примешь меня.
— Если я приму тебя? — я все еще на стадии недоверия. Этот взволнованный, страстный Ник передо мной — тот, кого никогда раньше не видела.
— Да, если ты примешь меня, — повторяет он. — Несмотря на то, что это подмочит твою репутацию в обществе. Черт возьми, Блэр... знаешь, почему я отталкивал тебя все эти годы?
— Самосохранение, — шепчу я. Тело все еще в состоянии шока от слов, которые мечтала услышать от него вечность, и вот они все здесь, изливаются подобно внезапному наводнению, безвозвратно меняя ландшафт.
— Именно, — Ник подходит ближе, большая ладонь тянется ко мне, чтобы запрокинуть голову. Темные глаза теперь смягчились, хотя на лице все еще проступает напряжение. — Если бы ты была добра ко мне, если бы мы были друзьями... я бы не смог удержаться от того, чтобы не попытаться стать ближе.
— Я бы позволила, — бормочу я.
Он закрывает глаза, будто эти слова причиняют ему боль.
— Я так и подозревал, — бормочет он. — Хорошо, что держался подальше.
Я вцепляюсь руками в его пиджак.
— Почему?
— Я бы все испоганил, — говорит он, — и гораздо хуже, чем в этот раз.
Я поднимаюсь на цыпочки и обхватываю его шею руками. Ник поддается прикосновению, снова закрывая глаза, и наши лбы соприкасаются.
— Кажется, я никогда не слышала, чтобы ты говорил так много за один раз, — шепчу я.
Он фыркает.
— Монолог окончен.
— Он был очень поучительным.
— Да?
— Да.
— Хорошо. В этом и заключалось намерение.
Я соскальзываю рукой вниз, переплетая свои пальцы с его, и тяну к дивану. Ник опускается рядом.
— Но одну часть я не понимаю.
— Какую?
Я откидываю голову на подушки и устраиваю ноги на его коленях. Его рука тянется ко мне, сжимая бедро, будто этот контакт одинаково важен для нас обоих.
— Почему ты боялся подойти ближе? Почему оттолкнуть меня казалось безопаснее?
Он перебирает край моей штанины.
— Это что, кушетка психотерапевта?
— Вполне может ей быть, — говорю я игривым тоном. — Откинься назад и позволь задавать вопросы.
Его губа слегка приподнимается в усмешке.
— Не уверен, что справлюсь с этим.
— Ты прав. На диване слишком много подушек. Они будут только отвлекать.
— Определенно будут, — его пальцы скользят вверх по моему бедру, и даже через ткань тепло его кожи заставляет содрогнуться.
Я сажусь. Его руки оставляют меня лишь на мгновение, пока устраиваюсь на нем верхом, обхватив ногами талию.
— Мы общаемся гораздо лучше, когда касаемся друг друга, — говорю я.
Его руки ложатся мне на бедра.
— Я тоже это заметил.
— Хорошо, что нет проблем с физической близостью.
Большой палец скользит вверх по моим ребрам.
— Никаких проблем.
Я провожу рукой по его коротко стриженным волосам, вниз по колючей щетине на челюсти.
— Расскажешь хоть что-нибудь? Где ты вырос?
— В Орегоне, — говорит он. — Крошечный городок.
— Да?
— Делать там было нечего, а денег на всех не хватало. Люди вечно сидели без работы. Дома стояли пустые. Все хотели выбраться, и никто не знал как.
Я просовываю руки под его пиджак и чувствую быстрое биение сердца.
— Но ты выбрался.
Его взгляд ожесточается.
— Да.
Разум дорисовывает остальную часть истории. Путешествие на север. Кредиты на колледж. Дружба с Коулом. Превращение в кого-то другого в Сиэтле, в того, кто одержим безжалостным успехом.
Его рука сжимается в кулак на моем бедре.
— Я никак не мог там остаться. А когда уехал, то не мог позволить себе проиграть.
— И ты не проиграл, — шепчу я, задаваясь вопросом, добираются ли когда-нибудь все эти байки о Николасе Парке, безжалостном венчурном капиталисте, до сердца этого человека. То, что он делает все это ради выживания, а не только из-за амбиций.
— У Коула была такая же заноза в заднице, — Ник откидывает голову на спинку дивана, глядя на меня из-под полуопущенных век. — Только его заноза была от старика, а не от воспоминаний о сокрушительной нищете.
Я тяжело сглатываю, не убирая рук с его груди. Под пальцами она сильная и твердая.
— Он знает эту историю?
— Знает достаточно.
— А как же твоя семья?
Он тянется ко мне и нежно касается щеки, проводя костяшкой пальца по челюсти.
— Их нет, уже давно.
За этим стоит что-то большее. Конечно, стоит. Но у нас есть время, а пока... я наклоняюсь и прижимаюсь своими губами к его, вкладывая всю тоску в это простое прикосновение.
Он стонет мне в губы, и руки мягко ложатся на мои лопатки. Это