Но ведь Войнович — это эпоха. Какой смысл обижаться на эпоху? Могли бы и прийти. Но Володе это — безразлично. И раньше было все равно, а теперь и подавно.
Похороны прошли тепло и торжественно одновременно. Люди — цвет нации. Речи — глубокие и умные, а не казенное бла-бла… Искренние слезы. Изысканные поминки.
Как говорил Чехов в рассказе «Учитель словесности», «дай бог всякому так помереть».
Светлана смотрела на свой диван. Точно так же, как Володя, умер на этом диване Томас Колесниченко пятнадцать лет назад. Так же быстро, за полчаса.
Казалось, что диван — не просто диван, а какой-то монстр, который забирает ее любимых людей. Светлана решила его выбросить, но потом передумала и отдала в перетяжку. Диван обтянули коричневой замшей. Он стал другим. Как и ее жизнь…
Нюша сидит у порога и терпеливо ждет Володю. Она уверена, что он вернется. Не может не вернуться, когда она ТАК его любит…
Людмила Улицкая
Просто писатель
* * *
Мы познакомились с Владимиром Войновичем в то время, когда «Иванькиада» уже отгремела, и жил он уже не в той, честно отвоеванной, а в следующей, трехкомнатной, обменявши ту, «иванькиадовскую», на квартиру нашей общей подруги, уехавшей в эмиграцию. Я тоже обитала в том писательском кооперативе, но статус мой был самый низкий из всех возможных — я была жена сына советского писателя, к тому же уже разведшаяся с этим сыном. Хотя к этому времени я уже пару раз в силу соседской близости посидела в застолье с писателями и другими знаменитыми людьми, но место мое было обычно возле раковины — я ловко мыла посуду.
О том, чтобы вступить в Союз советских писателей, я и не мечтала, да дети мои и так ходили в писательский детский сад, поскольку были внуками совписа. Да и кто б меня туда взял? А денег, скажем, на путевку в какой-нибудь дом творчества все равно не было.
Первый раз в дом Войновича меня привела его жена Ира, с которой мы иногда сидели в писательском дворе, наблюдая за нашими детьми, строившими куличи в одной песочнице. Ира была очаровательная. Она была учительницей литературы в школе, и ученики ее обожали вместе с той литературой, которую она отлично преподавала.
Тогда же произошла великая история с ириными родителями, которых я хорошо помню. Они ходили к дочке всегда вдвоем, с кошелками, как полагается хорошим родителям. Однажды ирину маму положили в больницу, не помню точно, кажется с инфарктом, и ирин отец с той же кошелкой с продуктами поехал ее навещать. И умер по дороге, в метро. В этот же час его жена тоже умерла в больнице, но они так и не узнали о смерти друг друга. Реализовалось сказочное присловье — жили долго и счастливо и умерли в один день…
С Володей, с которым мы к тому времени уже несколько раз выпили на брудершафт, дружеское «ты» у меня как-то не получалось. О литературе у нас никогда никаких разговоров не было. Я в то время тихо ковыряла пером и что-то сочиняла… К тому же, признаюсь, я с моей «антисоветской сущностью» не слишком восхищалась ни «Чонкиным», ни «Иванькиадой», и мощное дарование Войновича оценила позже. Он был в те годы для меня все же «совписом», проходящим по грани разрешенного и иногда эту границу перешагивающего.
Владимир Войнович был человеком одаренным, умным, дерзким и свободным.
Позднее, еще при жизни Иры, я навещала их в Мюнхене. Это были годы его нарастающего разлада с Солженицыным, и его яркая книга «Москва 2042» еще не была опубликована.
А потом он вернулся, и снова — на «Аэропорт», правда, уже не в писательский дом, а по соседству. Иры не было. Она рано умерла.
Он сильно горевал.
Вскоре женился, переехал за город, и наша последняя встреча была уже на его похоронах, в Доме писателей. В том самом доме, где его гнобили, проклинали, оплевывали. Приехала из Германии его дочь Оля, которая стала немецким писателем. Было ужасно грустно.
Он любил свою родину, «Москореп», которую здорово смешно придумал, но оказался пророком. И лучше бы он не был столь проницательным.
Владимир Войнович был человеком одаренным, умным, дерзким и свободным. И любил свою родину, «Москореп», которую здорово смешно придумал, но оказался пророком. И лучше бы он не был столь проницательным.
Вымерли почти все совписы тех времен. Во всем нашем доме, в моем подъезде живет один, последний. Настоящий советский писатель. А Войнович был просто писатель, и это славное прилагательное автор «Пыльных тропинок» с себя сбросил самым смелым жестом.
Яков Уринсон
Удивительный человек
* * *
Имя Войновича я услышал очень давно,