Глава 1. Железо и шелк
Над отрогами Алтая висело тяжелое, багровое солнце, похожее на запекшуюся рану на небосводе. Пыль, поднятая копытами жужаньской конницы, оседала на почерневшие от копоти юрты тюрок медленным, удушливым саваном.
Они пришли точно в срок - стервятники, чующие запах металла.
Полководец Юйцзюлюй восседал на своем вороном жеребце так, словно под ним был не конь, а весь этот жалкий мир. Его доспехи, покрытые черным лаком и инкрустированные золотой филигранью, сияли вызывающим блеском на фоне серой ветоши вассалов. Он не смотрел на людей; он смотрел сквозь них, в пустоту, которую считал своей собственностью.
- Железо, - процедил он, не снимая перчаток из тончайшей кожи. Голос его, изнеженный и капризный, резал слух сильнее, чем скрежет напильника. - Мой господин, Божественный Каган, находит, что в прошлом году слитки были... пористыми. Если в этот раз я найду хоть каплю шлака, я прикажу переплавить ваших детей вместо руды.
Молодой вождь тюрок, Бумын, стоял перед ним в пыли, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его лицо, обветренное горными ветрами, казалось высеченным из того самого гранита, в котором его народ добывал дань. Каждое слово жужаня было плевком. Каждое движение - ударом хлыста.
- Железо чистое, как слеза Тенгри, - глухо ответил Бумын, склонив голову ровно настолько, чтобы это не сочли бунтом, но и не назвали рабством. - Мои люди не спали луну, чтобы угодить Кагану.
Юйцзюлюй лениво зевнул. Его взгляд, блуждающий по лагерю с выражением глубочайшего омерзения, вдруг замер.
Среди тяжелых кожаных занавесей одной из юрт стояла женщина. Ее кожа белела в сумерках, как кость, а тяжелая коса, перетянутая серебряными кольцами, спускалась до самых бедер. Это была Алтын - жена вождя, чья красота в этих суровых горах казалась чем-то неуместным, почти святотатственным.
Жужанин прищурился. В его глазах вспыхнул не азарт охотника, а скучающая похоть коллекционера, увидевшего любопытную безделушку в лавке старьевщика.
- Эту, - он небрежно указал плетью в сторону Алтын. - Пришлешь в мой шатер, когда взойдет луна. Я хочу, чтобы мне расправили кости после долгой дороги.
Он развернул коня, обдав Бумына облаком пыли и запахом дорогих благовоний, и направился к расшитому золотом шатру, который его слуги уже разбивали на краю поселения.
- Брат... - прошипел Истеми, младший брат вождя, хватаясь за рукоять ножа, как только жужани отошли. Его глаза горели безумием. - Он потребовал твою жену. Твою женщину! На глазах у всего клана!
Бумын не шелохнулся. Он смотрел в спину удаляющемуся полководцу, и в этом взгляде не было ярости - только холодный, математический расчет.
- Иди, - бросил Бумын, обернувшись к подошедшей жене. Его голос был сухим, как треск ломающейся кости.
Алтын вздрогнула. В ее глазах, полных гордости, вспыхнуло недоверие, быстро сменившееся жгучим, ядовитым презрением.
- Ты... ты велишь мне идти к этому выродку в шелках? - выдохнула она. - Ты, которого называли Львом Гор?
- Ты пойдешь к нему, - отрезал Бумын, хватая ее за предплечье. Его пальцы были холодными и твердыми, как тиски. - Ты ублажишь его так, как не ублажала меня. Ты будешь ласкова, ты будешь страстна. Ты сделаешь все, чтобы завтра утром он уехал довольным и ленивым. Закрой рот и подчиняйся. Это приказ твоего вождя.
Он оттолкнул ее и повернулся к брату, который стоял, задыхаясь от ярости.
- Сколько еще, Бумын?! Сколько мы будем лизать их сапоги?! - вскричал Истеми.
- Столько, сколько потребуется, - тихо ответил вождь, глядя на огни жужаньского лагеря. - У нас есть железо, но у нас еще нет мечей. Нас пять сотен, их - легионы. Один неверный шаг, одна вспышка твоей бараньей гордости - и наш народ сотрут в порошок прежде, чем мы успеем замахнуться. Время еще не пришло. Но когда оно придет... я заставлю их захлебнуться собственным золотом. А пока - терпи.
В шатре пахло мускусом, перегоревшим маслом и вином. Юйцзюлюй лежал на груде мехов, наполовину обнаженный. Его тело, холеное и бледное, казалось Бумыну телом слизняка по сравнению с жилистыми телами горцев.
Когда Алтын вошла, он даже не поднял головы.
- Раздевайся, - бросил он, пригубив кубок. - И надейся, что ты стоишь тех усилий, что я трачу на созерцание этой дыры.
Алтын чувствовала, как внутри нее что-то умирает. Но на смену боли пришла другая сила. Глядя на этого надменного человека, который распоряжался ее телом как мешком зерна, она вдруг ощутила дикую, болезненную ярость не только на него, но и на своего мужа, который отдал ее на заклание.
Она сбросила тяжелую шубу, оставшись в тонкой рубахе, которая не скрывала ни изгибов ее тела, ни лихорадочного блеска глаз.
Юйцзюлюй наконец посмотрел на нее. Его брови удивленно приподнялись. Он ожидал увидеть покорную, плачущую рабыню, но перед ним стояла хищница.
Она подошла к нему, и в ее движениях не было страха. Она опустилась на колени, и ее пальцы, привыкшие к грубой работе, коснулись его кожи с неожиданной, пугающей нежностью. Она ненавидела его. Она презирала своего мужа за его слабость и расчетливость. И в этом горниле двойной ненависти родилась темная, низменная страсть.
Алтын впилась в губы полководца поцелуем, в котором было больше яда, чем любви. Если ее предали, если ее продали - она возьмет свою цену сама. Она заставит этого имперского выскочку выть от восторга и боли, она станет его проклятием, его наваждением, высасывая из него силу, пока ее муж копит свое железо в холодных пещерах.
В ту ночь в шатре жужаня стоны страсти смешивались с далеким воем волков в горах, и никто не знал, что эта ночь стала первым камнем в фундаменте будущей кровавой жатвы.
* * * * *
Утро выдалось стылым, пропитанным едким запахом костра и конского пота. Тишину горного ущелья разрывал тяжелый, ритмичный лязг - тюрки грузили слитки первосортного железа на массивные повозки жужаней. Металл глухо бил о деревянные настилы, словно забивая гвозди в гроб их свободы.
Юйцзюлюй наблюдал за погрузкой, потягивая горячий отвар из серебряной пиалы. Его лицо, еще хранившее тени ночных удовольствий, выражало брезгливую скуку. Когда последний тюк лег на повозку, полководец кивнул своим десятникам. Караван пришел в движение.
Заметив стоящую у шатра Алтын, которая куталась в грубую шерстяную шаль, Юйцзюлюй небрежно махнул рукой.
- Эта