Атаман не сводил с меня глаз, изучая словно диковинную тварь, которую вытащили со дна, и теперь гадают — ядовитая она или полезная. Наконец он кивнул:
— Добро. Тогда растолкуй мне, Кормчий. Зачем ты это сказал? Зачем зверя дразнил?
Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце, и выдохнул.
— Потому что он должен был услышать эту правду. И ты тоже.
Атаман нахмурил густые брови:
— Какую правду?
— Что нам пора перестать жрать крохи с чужого стола, когда мы можем сами стать хозяевами, — ответил я прямо. — И я знаю, как это сделать.
Атаман скрестил руки на груди. Посмотрел на меня сверху вниз, словно предлагал дважды подумать перед тем как снова рот открывать. Но я не отступил и взгляда не опустил.
— Ты ведь не только на него замахнулся, — произнес Бурилом, весомо роняя каждое слово. — Ты мне вызов бросил. Добычу нашу шелухой назвал. Сказал, почитай, что я ватагу не туда веду.
Он подался вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее:
— Ты поешь про Юг и Чертову Прорву. Брешешь, что пройдешь там, где лучшие кормчие костьми легли. У тебя есть верная задумка? Или это просто сквозняк в пустой башке гуляет?
Я встретил его взгляд твердо:
— Есть и задумка, и расчёт.
— Тогда выкладывай, — отрезал Атаман, отступая на шаг и давая место между мной и Волком. — Здесь и сейчас. При мне, Волке и Щукаре. Докажи, что ты не пустобрех, который в чужой разговор лезет да воинов почем зря срамит.
Он подошел к столу, оперся кулаками о доски и впился в меня глазами:
— Говори, Кормчий. Я слушаю.
Я перевел дух. Волк подпирал спиной почерневшее бревно стены, поигрывая ножом. Лицом его было темнее тучи. Он смотрел на меня с лютой ненавистью, только и ожидая, когда я оступлюсь и мои слова окажутся трухой. Щукарь жался у двери, теребя пояс, в глазах старика читалась тревога. Все ждали. Теперь всё зависело от того, поймут ли они выгоду, в которую пока не могли поверить.
— Ты прав, Атаман, — начал я спокойно. — На этом ушкуе мы до Юга не дойдём. Он тяжелый, неповоротливый. На нем мы в Прорве все камни пузом соберем, а если и выберемся — южане нас на воде, как стоячих расстреляют. Нам их числом не взять, нам хитрость нужна.
Атаман задумчиво кивнул. Мои слова ложились прямо на его собственные сомнени
— Но, — продолжил я, — судно можно переделать. Сделать его ходче.
Волк фыркнул, не скрывая презрения:
— «Переделать»? Это ушкуй, щенок, а не порты худые. Его деды строили, мастера знающие. Ты хочешь сказать, что умнее их?
Я повернулся к нему и ответил без злобы, по деловому:
— Деды строили как умели, Волк, а я знаю, как переделать для Большой воды и для боя. Я сам топором махать не буду, но мастерам нашим растолкую так, что пупок не развяжется сделать.
Волк сжал кулаки, готовый начать спор, но Атаман стоял рядом, и срываться снова было нельзя. Он промолчал, сверля меня взглядом.
Я шагнул к столу, где лежала развёрнутая карта. Взял уголек, пахнущий едкой сажей.
— Позволишь? — спросил я у Атамана, кивнув на чистое место на столешнице. Бурилом коротко рубанул воздухом рукой.
Я нагнулся и начал чертить прямо по дереву. Жирные черные линии ложились уверенно. Сначала набросал контур нашего ушкуя. Мачта посередине, поперек — ровный плат паруса.
— Вот наш парус, — сказал я, тыкая углем в доску. — Прямой. Он хорош, только когда ветер в спину бьет. Ветер его толкает — мы идем. Все просто. Но если ветер сбоку или, не дай боги, в морду? Мы сушим весла и стоим или пупок рвем на гребле против течения.
Я провел угольную стрелку — ветер сбоку. Зачеркал парус, показывая, как он полощется без толку. Атаман смотрел внимательно, хмурил брови. Волк тоже неохотно, боком придвинулся. Любопытство брало верх над спесью.
Я нарисовал рядом другой ушкуй. Тот же корпус, но мачта сдвинута, а на ней — косой клин, вытянутый вдоль борта.
— А вот это — «косой» парус, — сказал я, постукивая по чертежу. — Его ставят не поперек, а вдоль. Знаете, как крыло у чайки работает?
Они переглянулись с задумчивостью.
— Когда ветер бьет сбоку, этот парус не полощется. Он надувается и тянет нас вперед. Он ветер режет, как нож воду.
Я нарисовал стрелки: ветер сбоку, а корабль идет вперед, чуть наискосок.
— С таким «крылом» мы сможем идти даже против ветра, — сказал я, глядя Атаману в глаза. — Змейкой. Галсами. Вправо-влево, вправо-влево. Медленнее, чем по ветру, зато весла сухие, спины целые, а мы идем.
В избе повисла задумчивая тишина. Щукарь подошёл ближе, склонился над столом, щуря подслеповатые глаза на чертеж.
— Против ветра? — переспросил Атаман с недоумением в голосе. — Без весел?
— Без, — подтвердил я. — Мы сможем уйти оттуда, откуда другие на веслах не выгребут и догнать того, кто думает, что он в безопасности.
Волк смотрел на угольные линии с недоверием, но уже без прежней ярости.
— Чушь, — буркнул он. — Против ветра идти… Это против природы. Колдовство какое-то.
И тут Щукарь вдруг подал голос. Сказал негромко, но веско:
— А ведь верно, Атаман. Слыхал я про такие паруса.
Все разом обернулись к старику. Щукарь переводил взгляд с рисунка на Атамана и обратно, теребя жидкую бороду:
— Далеко на Юге… у бусурман… сказывали, ходят они под косыми парусами. Как плавник у рыбы. И верткие они, спасу нет — они на воде крутятся, как хотят. Сам я не видел, врать не буду, но купцы тертые божились, что так и есть.
Атаман посмотрел на Щукаря, потом снова на стол.
— Коли так, — произнес он задумчиво, — чего ж мы сами так не ходим? Почему не строим?
— Потому что секрета не знали, — ответил я. — А я знаю.
Волк фыркнул, но на этот раз без яда. В его взгляде появился осторожный, жадный интерес хищника, которому показали новую тропу к добыче.
Атаман выпрямился, постукивая пальцем по дубовой столешнице:
— Добро. Допустим, сладишь ты это «крыло». Допустим, сможем идти против ветра. Что дальше? Ты доведёшь нас до Прорвы. А там что? Как каменную пасть проскочим? Как бусурмана возьмем, если их корабль выше нашего в два раза?
Я посмотрел на Волка. Тот сразу же насторожился.
— Подойди ближе, — сказал я, кивнув на чистое место на столе. —