Она переворачивается на спину, пялясь в потолок, где наклеены светящиеся звёзды, и хихикает. «Айго, Ли Ми-ран, готовься кусать локти!» Она представляет лицо Ми-ран — этой заносчивой королевы школы с её идеальным бьюти-блогом в Instagram. Спор Сун-ми выиграет, и точка. Ми-ран с её подружками будут пыхтеть от зависти, когда увидят Сун-ми вместе с Ин-хо-оппой. Сун-ми хихикает громче, воображая их раздосадованные взгляды, как в дорамах, когда главная героиня затыкает всех одним движением.
Она тянется к телефону, чтобы заспамить чат в KakaoTalk своей победой, но пальцы замирают. Вспышка воспоминаний: ссора с Чон А-рим. А-рим набросилась на неё из-за Ин-хо, как будто Сун-ми украла её айдола.
«Айго, — думает Сун-ми, — она реально думает, что я виновата?» А потом эта проныра Ли Ми-ран влезла в их разговор, как всегда, со своим ядовитым языком. Сун-ми, сама того не ожидая, ляпнула, что Ин-хо — её оппа. И всё стремительно закрутилось, как лавина в горах.
Ми-ран тут же захлопнула свою «ловушку» — пригласила Сун-ми с её «оппой» на свой день рождения. Сун-ми тогда чуть не сгорела от стыда, понимая, что если она не появится с Ин-хо, то станет посмешищем всей школы. Но сегодня! Сегодня он был здесь, в их доме, с его странными глазами и нелепой рубашкой, и сказал, что встретится с ней завтра. «Щибаль, — думает Сун-ми, — это как в дораме, когда всё ведёт к катастрофе и вдруг в один миг героиня спасена и всё идёт по плану!»
Сун-ми садится на кровати, поправляя растрёпанные волосы, и смотрит на ноутбук, где в TikTok крутится видео с последним танцевальным трендом. Её взгляд падает на цветное фото на стене: она и А-рим, смеющиеся, с мороженым в руках. «Мы же помиримся, — решает Сун-ми, и её голос звучит вслух, уверенно, как будто она репетирует. — Завтра познакомлю её с Ин-хо-оппой, и всё будет окей».
Повеселев, хватает телефон, чтобы написать А-рим, но замирает. Что, если та опять начнёт спрашивать про Ин-хо? Сун-ми выдыхает, и её улыбка тускнеет. «Чинча, — думает она, — почему всё так сложно?» Неон Каннама за окном мигает, как курсор в чате, ожидающий её ответа, и она падает обратно на кровать, сжимая телефон. Скоро всё решится. Ли Ми-ран проиграет, А-рим простит, а Ин-хо… Ин-хо будет рядом.
***
Пак Ми-ран стояла в гостиной, как будто приросла к паркету. Её пальцы сжимали телефон слишком крепко — даже экран слегка подрагивал от напряжения. Глаза скользнули по абстрактному полотну на стене — аукционная работа молодого художника из Хондэ. Яркие мазки, нервная композиция. Она раньше называла это искусством. Сейчас — ерундой. Картиной, отражающей хаос.
Шёлковый шарф на её плечах сбился, и она резко поправила его, словно стряхивая с себя обрывки раздражения. Но шарф, как и эмоции, не поддавался. Внутри всё клокотало: как послешумовое эхо ужина, где всё пошло не так. Где этот… мальчишка, этот Канг Ин-хо, превратил семейный вечер в постирочную для нервов.
— Щибаль, — выдохнула она едва слышно. — Мичинном устроил театр.
Он стоял перед ними в рубашке, мятой, как забытая простыня, и в брюках с какой-то поразительной антиэстетикой — будто кто-то описал одежду человеку, не видевшему её ни разу в жизни. А взгляд — этот его дерзкий, пристальный взгляд — словно он смотрел не на людей, а на скучную инсталляцию в галерее.
Ми-ран сделала глубокий вдох, включила холодную, собранную себя. Нажала на имя в контактах: «Чон-хо-ним». Гудки. Раз. Два. Три. В голове — тиканье настенных часов. Под каблуком — гулкий, чёткий ритм по паркету. Её туфли звучали, как метафора: не зли, а то стану громкой.
— Алло? — наконец услышала она голос. Усталый. Сдержанный. Как у человека, на которого давит бесконечный список дел.
— Дорогой, — её голос был мягким, почти по-кошачьи мурлыкающим. — Как там погода в Пусане? Как ты?
— Погода терпимая. Я занят. Через пару дней буду. Что-то случилось?
Ми-ран прищурилась. Конечно случилось. Как он вообще может спрашивать? Она медленно подошла к вазе с орхидеями и посмотрела на них, как на личную обиду. Всё в этом доме выглядело правильно. Кроме одного.
— Ты бы видел его, Чон-хо! Этого… фигляра. — голос её чуть дрогнул, но быстро вернулся к исходной точке — ледяной ясности. — Его вид. Его поведение. Он смотрел на нас так, будто мы мебель. Рубашка из комиссионки. Брюки — как будто их сшил его слепой прадед. И этот взгляд, я клянусь, он изучал нас, как музейных жуков.
Она развернулась, начала ходить по комнате. Каблуки отстукивали злость, подчеркивая каждое слово:
— Ты бы видел, Сун-ми не сводила с него глаз! А Хё-джин! Он едва не подавился, когда этот... этот мальчик начал кланяться, будто актёр из театра Кабуки.
— Ми-ран, — устало перебил Чон-хо. — Он подросток. Не драматизируй.
— Подросток? — она рассмеялась коротко, нервно. — Это не подросток, это стихийное бедствие в мятой рубашке! И ты хочешь, чтобы мы оформили над ним опекунство? В наш дом? В наш круг? Он — угроза. Эстетическая, социальная и эмоциональная.
Она подошла к окну. Каннам за стеклом переливался, как витрина. Но сейчас Ми-ран видела в нём отражение собственной ярости. Город мигал, шумел, а внутри неё всё кипело.
— Я требую, — сказала она, медленно, отчеканивая каждое слово. — Огради нас от него. От этого мальчика. Я не позволю, чтобы он разрушил то, что мы строили тридцать лет. Я не позволю ему стать частью семьи. Это не вписывается в нашу жизнь. Это опасно.
На том конце — тишина. Такая, что даже городская какофония отступила. Только часы — тик-так, тик-так. Она ждала. Пальцы онемели от сжатия телефона.
— Это не твоё решение, Ми-ран, — наконец сказал Чон-хо. Спокойно. Отстранённо. С холодом, который резал тоньше лезвия. — Это воля покойного Сонг-вона к моему отцу. И я не