— Кого же ты привёл в мой дом, старый Канг Сонг-вон… — пробормотал он, и его голос чуть дрогнул, впервые за вечер.
Он поставил рюмку с коньяком на край стола, но не сделал ни глотка. Забыл. Сидел в кресле и просто смотрел. Пальцы слегка дрожали, почти невидимо, но для него это было унижением — он не дрожал. Никогда.
Тишина сгущалась, как табачный дым. Он знал, что не сможет рассказать об этом ни одному из детей. Никто не поймёт. Никто не должен знать. Это не просто находка. Это проверка. Или угроза.
— Как это вообще возможно? — прошептал он, снова и снова прокручивая в голове момент, когда Ин-хо вошёл. Его взгляд, его голос, его... насмешка.
Он вспомнил, как тот в шутку поклонился. Этот нелепый, странный поклон. А теперь — трубка Ли Сунсина. Два символа — один подросток.
Что, если это не совпадение? Что, если за Ин-хо действительно тянется биография, но и… что-то большее?
Он встал, прошёлся по кабинету, как будто пытаясь отогнать наваждение. Потом снова сел, взял трубку в ладони и аккуратно положил её на бархатную салфетку. Как реликвию. Как знак.
— Значит, ты выбрал этот путь, мальчишка, — тихо сказал он. — И пусть я не понимаю, откуда ты взялся, но теперь ты мой. Хоть на время.
Он вздохнул. Глубоко. Протяжно. И только тогда поднял рюмку.
— За старых и новых друзей … и за мёртвых врагов, — сказал он тост.
И выпил.
Пусан. Старая резиденция Канга. За три дня до смерти Сонг-вона.
Дом был странно тих. Ни шагов, ни голосов. Только ветер шуршал шторами, и где-то вдали глухо тявкала собака. Канг Сонг-вон сидел на полу в простом сером ханбоке, спина ровная, как лезвие, руки на коленях. Перед ним — резная шкатулка, запертая на крохотный бронзовый замок.
Ин-хо вошёл бесшумно, как всегда. Его присутствие не надо было анонсировать — старик чувствовал его раньше, чем слышал.
— Ты хотел меня видеть, абочжи?
Сонг-вон не ответил сразу. Он щурился в окно, словно ждал, пока вечер дожмётся до нужного оттенка серого. Наконец, он заговорил:
— Ты знаешь, почему я не дал тебе своё имя?
Ин-хо не двинулся.
— Потому что оно ничего бы не изменило, — спокойно ответил он. — Ни для тебя, ни для меня.
Старик усмехнулся. Глухо. Беззвучно.
— А если бы дал, ты бы всё равно не стал моим. Ты — как вода. С тобой можно идти в путь, но невозможно удержать.
Он отпер шкатулку. Из неё — тонкий, тёплый запах: дерево, старый табак и что-то, напоминающее обожжённую глину. Он достал трубку. "Дыхание Дракона".
Ин-хо склонил голову.
— Это не…?
— Та самая, — подтвердил Сонг-вон, глядя на трубку, как на старого друга, с которым прошли горы и воду. — Такое не купить за деньги. Такие вещи или возвращают. Или забирают. С риском. С кровью. С потерями.
Он провёл пальцем по серебряному узору дракона — жестом, одновременно почтительным и мрачным.
— Она исчезла, когда страна стояла на коленях. Её прятали монахи, уносили солдаты, посвящённые сжигали бумаги, чтобы сбить след. Но всё равно кто-то умер, чтобы она не досталась врагу. А потом она перешла к тем, кто держал её как трофей, не понимая, что держат не вещь — а долг.
Он протянул трубку, и Ин-хо осторожно взял её, словно прикоснулся к чему-то древнему, важному и почти живому.
— Зачем это мне?
— Потому что я не доживу, чтобы видеть, что с ней сделаешь ты. Но ты — увидишь, что она сделает для тебя.
Ин-хо долго смотрел на артефакт. Его губы дёрнулись.
— Это ведь... не подарок?
— Нет. Это долговой инструмент. Она не твоя. Она с тобой, пока ты её достоин.
Сонг-вон выдохнул и закрыл шкатулку.
— Когда-нибудь ты войдёшь в дом Паков. И когда положишь эту трубку на их стол — ты не станешь для них своим. Но они поймут, что ты — не случайный гость в их жизни.
Ин-хо чуть сощурился.
— Это угроза?
— Это метка. Как у тигра — след на шкуре. Пусть не узнают, чей ты. Пусть думают. Думать они умеют не хуже чем ты или я, им лучше думать чем бояться.
Он медленно поднялся, опираясь на трость. Подошёл к Ин-хо. Крепко взял за плечо. Смотрел в оба глаза — карий и янтарный.
— Я дал тебе знания, как оружие. Навыки — как броню. А теперь даю то, что не купишь и не украдёшь: легенду. Не дай ей стать пылью.
Молчание. Долгое. Тяжёлое. Словно после выстрела в храме.
Ин-хо поклонился. Медленно, по-своему. Так, как умел только он.
— Спасибо, абочжи. Я... не подведу… Но и не послушаюсь.
Старик усмехнулся. Уже почти с нежностью.
— Именно поэтому я и дал её тебе.
Глава 4
Чон Со-мин стоит у своей Kia Optima GT, припаркованной у обочины, и её лицо напоминает сторис в Instagram перед удалением: напряжённое, готовое взорваться. Губы плотно сжаты, взгляд острый, как неон Каннама, прорезающий ночную тьму. Она поправляет белую блузку, пальцы дрожат от сдерживаемого гнева.
— Щибаль… — шепчет она, глядя в сторону особняка. — Этот мичинном опять всё испортил. И ведь красиво же начал.
Канг Ин-хо выходит из особняка Паков, его силуэт кажется почти карикатурным на фоне глянцевого Каннама. Мятая рубашка, мешковатые брюки — как издёвка над этим районом. Однако его походка спокойна, почти ленива, он не замечает бурю в глазах Со-мин.
— Добрый вечер, Со-мин-сси, — произносит он мягким, игривым голосом, словно это строчка из трека ENHYPEN, доносящегося из соседнего дома. — Как прошёл твой день?
Со-мин окидывает его взглядом, от застиранной рубашки до нелепых брюк, и её брови взлетают. «Чинча, он серьёзно? Заявиться в таком виде в дом Паков, о чём он только думал?» — думает она, чувствуя, как гнев закипает ещё сильнее. Она молча кивает на машину, стараясь держать себя в руках.
— Садись, — рявкает она, кивая на машину. — В таком виде тебя даже delivery-мопеды не подберут. Разве только то убитое такси, на котором ты приехал. И то — по ошибке.
Ин-хо улыбается, и его янтарный глаз блестит, как неоновая вывеска.
— Благодарю, весьма любезно с твоей стороны, Со-мин-сси, — отвечает