— Он снят на фоне Эйфелевой башни, Василий Сергеевич!
— Ясно. Там, слева, плюшевые львы должны быть — у
кооператоров снимался.
— Да ну вас. Это настоящий Париж — мне ли не знать. Париж
— это…
Кто есть и откуда пошли люди русские? Величайшая загадка
истории наполовину разъяснилась. Арии, сколоты, этруски
(этрусские!) — от них выводят славянские корни ученые мужи. Не
знаю. Насчет всех славян не уверен. Но прародину славянок укажу
— Лютеция.
— Париж, как интересно… — борясь с зевотой, я попытался
изобразить требуемую эмоцию.
Люсьен полностью утвердилась своим мини-плацдармом на
столе и болтала ногами.
— Итак, шеф, что будем делать?
Я посмотрел на коленки, на дверь.
— Хорошо, Люсечка. Возьму домой эту пор-р… этот портфель
и посмотрю, что он там наваял.
Удивительно, но до конца рабочего дня мы работали. Да я
еще часок прихватил. Не забыл и портфель.
Неделя промелькнула птицей в окне, утомив трудами и
ожиданием понедельника. Хорош денек для экзамена? Тут грудь
теснит, жена черная стала, а Игорек знай себе улыбочки строит,
сопляк. Что-то будет сегодня?
Дверь открылась, едва мои дамы упорхнули в универмаг,
ровно в полдень. Хоть часы сверяй. Чтобы не застонать, пришлось
ухватиться за челюсть.
— Прошу вас, усаживайтесь, — еле слепил улыбку на лице, —
надо всерьез обсудить вашу рукопись.
Надо ли говорить — я о ней вчистую забыл!
Мужик сел. Выглядел он не рассеянным, нет. Просто у него
были глаза человека, отправляющегося в очень дальнее
путешествие.
— Вы далеко не глупы — позвольте прямо сказать: вечный
двигатель невозможен. Это нарушение законов природы.
— Само собой. Но я…
— Будьте скромней. Выслушайте человека с высшим
техническим образованием.
И я пустился в рассуждения об энтропии, законах
термодинамики, принципе Паули и прочая. К концу лекции мой
лесник выглядел так, будто его приговорили к пожизненному
проживанию в городе.
— Все поняли?
— Да.
— Мой вам совет — займитесь тем, что умеете. Травки там
собирайте, зубы заговаривайте. Рукопись я завтра верну.
Гость покачал головой.
— Так вы за ней вернетесь?
— Может быть.
— И когда?
Он повернулся от двери.
— Лет эдак через двадцать.
— Простите…
— Эх вы! Последняя надежда была на вас, русских. А насчет
сына не волнуйтесь — все у него будет в порядке.
И ушел.
Впервые в жизни меня смогли напугать закидоном цыганского
пошиба. Всеми ребрами я почувствовал молотящее сердце.
Успокоился в восемнадцатом веке.
По приходу домой первым делом отыскал портфель, прихватил
мусорное ведро и направился к выходу. Историю вечного двигателя
надо было доводить до логического конца. Шаги внизу — легкие,
частые. По ступенькам взлетел Игорек.
— Пять! Собирайте на сельхозработы!
Когда переполох в квартире улегся, вспомнил о черном
портфеле.
Очнулся не скоро — за окном серел рассвет. Не читая,
перелистнул последние страницы и… закурил. Всю жизнь я давил
в себе мечту о настоящем великом деле. Сколько лет боялся и
мучился, заставляя себя просто жить. Глупец. Судьба дарит один
шанс за жизнь. Такой шанс. Нет! Да-ри-ла.
Проект был не просто чудом, а вкуснейшим интеллектуальным
блюдом. Плавающие константы, условно-знаковая математика,
нестандартная топология, полтора мнимых измерения плюс совсем
уж непонятные навороты делали проект невероятно дерзким и
гармоничным.
Он не технологий искал, а нашего извечного презрения к
мировым законам. Где же тебя носила годков эдак восемьдесят
тому назад, родимый?
От внезапной мысли я усмехнулся. Экспертиза таки
состоялась! И теперь я точно знал, КТО ее проводил.
Взойти на холм… вовсе не обязательно, если хочешь узреть
вечный двигатель. Тихо, чтобы не разбудить сына, я вышел на
балкон. Над крышами краем показалось солнце. В небе гасли
последние звезды. Наша старенькая, примитивная модель
перпетуум-мобиле, Вселенная, сияла во всей красе над моей
головой.
КРАСКИ БОТТИЧЕЛЛИ
— Добро пожаловать, мой юный друг! То, что вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?
— Осади, батя. Я ничего не собираюсь продавать вашей лавочке. Просто на книги потянуло.
— Нездоровится, понимаю.
— Вроде того. Дай, думаю, какую-нибудь книжонку куплю э-э… по философии.
— В такой вечер?
Дождь так зазвенел по асфальту, словно в небесах перевернули ящик сапожных гвоздей. Старик повертел в руках человеческий череп, отставил его в сторону, захлопнул книженцию, размером с надгробную плиту, и уткнулся крючковатым носом в черный квадрат окна. Я — в полки. Кирпичины томов китайской стеной громоздились до потолка.
— Что-то у вас насчет философии слабо, папаша.
— Гм. Вы, судя по всему, поклонник современных мировоззрений. Извольте! Вот Дессауэр, Миттельштрас, Фромм, Дюэм. Не желаете?
— Тю на тебя, батя, я их всех читал. В натуре.
Проклятый книжник лыбился, а глаза тусклые — две консервные банки на дне лужи. Надо было уходить. Или показывать свою глупость. Я буквально видел, как черт, вывалив от удовольствия алый лапоть языка, дернул за мой.
— И какие нынче в Москве цены на мечту? Я из чистого любопытства спрашиваю!
— О, разумеется!
Чересчур резво для его годочков книжник выдвинул кассу, вспухшую квашней пачек, и разноцветные, веселые бумажки затопорщились в радостной готовности. Так косятся на задранную ветром юбку — я быстро отвел взгляд от денежного ажура. Старик хмыкнул.
— Цены, говорите? Ценами утешить не могу — низкие цены. Товар-то копеечный, для столицы — ерундовый. Завелась у кого мечтишка — и куда? В Москву! Москву норовят удивить. И везут теплоходами, самолетами, тащат целыми составами, а потом не знают, куда и деть. Опять же, весна — сезон. Так что много не дам, этак тысяч…
Книжник назвал сумму.
Свет в магазине померк, распахнулся занавес — я тогда околачивался в театре рабочим сцены — и пахнуло пропеченными солнцем соснами, парикмахерской одурью магнолий; белыми домишками у самого синего моря замельтешила внизу Ялта. Закатиться в Крым с подружками-хохотушками, отдать карточный долг — денег хватало на все.
Сейчас мне стыдно и назвать сумму, а в те годы…
— Маловато даете за душу, Марк Соломонович!
— За вашу — нормально, Сережа.
Старый еврей перехватил мой взгляд в сторону таблички на двери директора, ответил на ухмылку. Его вышла на сто лет умнее. Тогда мы уперлись взглядами-лбами. К моему стыду, и взгляд у старика был баранистей.
— Откуда имя узнали?
— Да всех вас таких зовут Сережами. Ох-хо-хо-хо…
Книжник вздохнул — так умеют только старые евреи, прикрыл свои жестянки, забормотал:
— … не знаю, что с вами? Не осмелились утвердить местечко для своей мечты, поэтому весь мир ходит у вас в виноватых. Злой и циничный, как всякий проигравший; заурядный неумеха, пустой выдумщик, ничтожный мечтатель, не шевельнувший пальцем для достижения цели; ленивый и вороватый, такому лишь дармовое любо; бездарный фантазер, который не почешется ради счастья; молодой глупец, брезгующий уникальным предложением: обменять неприятности на наличные — ваш рентгеновский снимок. Насмешки друзей, вопли жены, стенания и слезы родителей, что хорошего видели вы от мечты? Скоро утомите себя, обтреплете ее и вышвырнете тайным образом, как дохлую кошку, а здесь деньги…
— Спасибо за доброту, батя, только надбавить бы. Душа все-таки…
— Никогда не торгуйтесь со старым евреем, молодой человек!
Куда флегма делась. Старик сиганул чуть ли не под потолок.
— Удивительно, до чего люди любят демонстрировать свое невежество! Мечта — это дряблая часть души, ее болезненно-желчная составляющая. Всего-то! И весу в ней процентов десять от целого. Но кому я говорю? Все — передумал. Ни рубля не дам. Был охотник до мечты, да весь вышел. Да-с. Мечтенка-то у вас мелковатая, эгоистичная. За что платить? За вечный источник разочарований, за ваш успех? Нет, я сошел с ума! О, я жалкий, неудачливый торгаш! О, я альтруист несчастный!
Вороньим ором начертав рыдания, старый альтруист нахохлился в черный квадрат.
Я задумался.
О Ялте. Как отыграю карточный долг. Вернусь с деньгами к мечте. Заставлю кусать локти бросившую меня жену. О том, что никогда и ни у кого не сбывается.
Мне бы за черным квадратом заметить беснующуюся ночь, ночь с четверга на пятницу —