«Бабочка летит за цветами, не боясь, что вор их уносит…»
Ее побили так сильно, что она не помнила, как ее выволокли из чайного домика, как тащили до темниц мати-бугё, поколачивая на ходу, и сколько времени она провела в темнице. Наверное, прошло несколько дней, в которых не было ничего, кроме боли и голода, пока в ее камеру не пришел он – гонец удачи, посланный самим Ревуном Хоэмару. Он был выше всех мужчин, что она видела, статный и строгий. Мотё в бреду он показался самым прекрасным человеком на свете. Вот какой облик решила принять ее смерть.
Аяшике не проронил ни слова – лишь поморщился от вони, исходившей от Мотё. Он кивнул слугам, те окатили ее водой их лохани, поставили на ноги, куда-то потащили и по дороге сунули в рот рисовую лепешку. Шли долго; запахло солью – должно быть, ее привели к морю. Вот как ее казнят – утопят, как котенка. Но когда повязку с ее глаз сняли, Мотё обнаружила, что сидит в гроте, а напротив нее – Аяшике, один, без слуг.
В голове билась мысль о том, что этот мужчина сейчас набросится, сделает то, что собирался сделать чинуша, лишившийся стручка, а потом убьет. Мотё могла бы нашарить рукой камень, ударить… но она уже слишком устала бороться.
«Делай, что скажу, вонючка». Аяшике протянул ей вещи, простые, да еще и на мальчика. Даже когда она оказалась перед ним голой, не попытался завладеть ею. Напротив: его взгляд блуждал по гроту. Аяшике мучился нетерпением и скукой. Переодевшись, Мотё обнаружила, что теперь он держит нож.
«Собери волосы и повернись». И снова она не нашла сил возразить ему, а только подставила шею. Голова вдруг стала легкой, по шее пробежал холодок. Оглянувшись, она увидела в руке Аяшике свои волосы.
«Повернись и закрой глаза». Теперь-то уж точно. Но пальцы Аяшике оттянули ей веки, а после у глаз пронесся холод лезвия. Когда Аяшике разрешил ей прикоснуться к лицу, Мотё обнаружила, что ее длинные ресницы обрезаны.
«Брови нарисуешь себе сама. – Аяшике положил поверх одежды кусочек угля. – Как нарисуешь – убирайся отсюда».
«Но куда я пойду?» – спросила Мотё, и это были ее первые слова, произнесенные в присутствии Аяшике. Осознав свою грубость, Мотё упала ему в ноги, едва не разбив лоб о каменный пол. Еще никогда в жизни она не кланялась по собственному желанию. Но Аяшике до ее поклонов и извинений не было дела. Он замотал ее старые лохмотья и волосы в кусок ткани и направился к выходу из грота.
«Мне все равно, куда ты пойдешь. Но если снова попадешься в Оцу, ни я, ни кто-либо другой не будет тебя спасать…»
Мотё не послушалась и осталась на берегу. Пару дней она питалась крабами, отсыпалась в гроте и ждала, ждала, сама не зная чего, пока однажды Аяшике не пришел снова. Увидев ее, он застыл, и Мотё поняла, что пришел он не к ней. Грот был его тайным местом, и делить его Аяшике не собирался.
«Пошла вон! – разозлился он. – Убирайся!»
– И? – поторопил Хицу, когда Игураси запнулась.
– Я уговорил его взять меня в слуги, вот и все…
– Ты хранишь историю, которая спасет не только Аяшике, но всех нас. Если ты ее утаишь или наврешь мне, ничего не изменится. Но все твои усилия окажутся бесполезны…
– Поклянитесь, Хицу-сан! – произнесла Игураси, глядя прямо в янтарные глаза. Трудно было придумать более непочтительное и опасное деяние, чем смотреть кому-либо в глаза, тем более похитителю. Но Игураси устала гадать и бояться. Вся ее жизнь была попыткой обхитрить судьбу. Жизнь Аяшике – тоже. И обе эти жизни принадлежат сейчас Хицу. – Поклянитесь перед Гарканом и всеми богами, что не причините вреда Аяшике!
– Я клянусь тебе, Игураси-тян, – отозвался Хицу, складывая у груди руки. – Я не собираюсь причинять Аяшике вред. Никогда не хотел.
…Мотё не стала испытывать терпение Аяшике и юркнула в лес, но продолжала следить за гротом. Начался дождь, она промокла насквозь, но не уходила: сквозь шум воды ей слышались безумные крики. Аяшике выполз из грота к ночи, шатаясь и неся в руках по бутыли, но выглядел он уставшим и больным, а не пьяным.
Мотё осталась ждать, и вскоре Аяшике снова пришел к гроту, но на сей раз дождя не было, и нечему было перебить крики: «Это мое, мое тело! Моя жизнь! Заткнись, мерзкая ты тварь, оставь меня в покое!» Заглянув в грот, Мотё увидела, как Аяшике катается по полу, царапая руки до крови и выкрикивая все те же слова. Не успев ни о чем подумать, Мотё бросилась к нему и принялась громко читать первую сутру, которую смогла вспомнить. Аяшике обезумел от гнева. Проклятия, извергавшиеся из его рта, теперь предназначались ей. Еще немного, и он отшвырнул бы ее к стене с такой силой, что тем бы дело и кончилось. Но внезапно Аяшике застыл, поняв: Демон его больше не терзает. И впервые в жизни Мотё прошептала благодарность Гаркану, всем богам, Ревуну Хоэмару и настоятелям, казненным в храме. Вот тогда-то она и поняла, чему ее успели обучить: ее мантры успокаивали больную душу – или Демона, который эту душу истязал. До встречи с Аяшике – и, по правде сказать, после нее тоже – не было возможности это проверить.
Еще месяц Мотё жила в гроте, а Сладкий И и Оми носили ей еду, чтобы в городе забыли о девчонке, отрезавшей уважаемому человеку предмет гордости и источник наслаждения. Аяшике тем временем растрепал, что ту девчонку он убил и скормил свиньям, а перед этим – хорошенько наказал. А затем у него появился третий слуга – заморыш, от которого не ускользала ни одна сплетня, который был быстр, как заяц, и верен, как пес.
Аяшике назвал ее Игураси, «цикада», объяснив, что голос у нее такой же скрипучий и громкий. Шелкопряд, светлячок, бабочка, цикада… Двенадцатилетнаяя девочка прожила четыре жизни, ни разу не умерев.
– Вот так, Хицу-сан, – закончила Игураси.
Хицу слушал историю не дыша. Его взгляд блуждал, словно он видел наяву все, что описывала Игураси. А затем, рассмеявшись, как ребенок, он снова заговорил, и Игураси покрепче сжала камень, который нащупала под собой еще в самом начале беседы. Говори, говори…
– О смелая Шируку, Хотару, Мотё и Игураси! Ты даже представить себе не можешь, как помогла своему господину, ради которого была готова отдать