«Захожу в свою каморку
В предвечерней полутьме,
Там горбатый человечек
Вроде как смеется мне».
Этот смех – смех Одрадека, который «…звучит примерно как шорох в палой листве».
«Только преклоню колени,
Чтоб молитву сотворить,
А горбатый человечек
Вроде как давай просить:
Помолись, дитя, от веку
За горбатого калеку».
Так заканчивается народная песня. В своих глубинах Кафка затрагивает почву, которую ему не давали ни «мифический дар предвидения», ни «экзистенциальная теология». Это ядро народной традиции, как немецкой, так и еврейской. Даже если Кафка не молился – а этого мы не знаем, – он все равно в высшей степени обладал тем, что Мальбранш называл «природной молитвой души», – дар внимания. И в это внимание он, как святые в молитву, вобрал всякую тварь живую.
Санчо Панса
В одной хасидской деревне, как гласит история, евреи сидели вместе в бедной корчме в один из субботних вечеров. Все они были местными жителями, за исключением одного человека, которого никто не знал, – очень бедного, оборванного, сидящего на корточках в дальнем темном углу комнаты. Обсуждались самые разные вещи, а потом поступило предложение, чтобы каждый рассказал, какое желание он загадал бы, если бы оно могло исполниться. Один человек хотел денег, другой – зятя, третий мечтал о новой столярной скамье, и так каждый говорил по очереди. Когда все закончили, остался только нищий в своем темном углу. Неохотно и нерешительно он ответил на вопрос. «Я хотел бы быть могущественным королем, правящим большой страной. Однажды ночью, когда я спал бы в своем дворце, в мою страну вторгся бы враг, и к рассвету его всадники проникли бы в мой замок, не встретив никакого сопротивления. Пробудившись от сна, я не успел бы даже одеться, и мне пришлось бы спасаться в рубашке. Мчась через холмы и долины, через леса днем и ночью, я бы в конце концов благополучно добрался до скамьи в этом углу. Вот мое желание». Остальные обменялись непонимающими взглядами. «И что же хорошего принесло бы тебе это желание?» – спросил кто-то. «У меня была бы рубашка», – последовал ответ.
Эта история переносит нас в самые недра мира Кафки. Никто не говорит, что искажения, которые пришедший однажды Мессия исправит, затрагивают только наше пространство; несомненно, они искажают и наше время. Кафка наверняка имел это в виду, поэтому и дедушка в одном из его рассказов говорит: «Жизнь все-таки удивительно коротка. Сейчас, в моей памяти, она до того сжалась, что мне, к примеру, трудно уразуметь, как это молодой человек способен отважиться ну хотя бы поехать верхом в соседнюю деревню, не опасаясь не то что несчастного случая, а просто того, что его обычной, вполне счастливо убегающей жизни на такую прогулку заведомо не хватит». Брат этого дедушки – нищий, чья «нормальная» жизнь, которая «проходит счастливо», не оставляет ему времени даже на желание, однако он освобождается от этого желания в ненормальной, несчастливой жизни, то есть в бегстве, которое он пытается совершить в своем рассказе, и обменивает заветное желание на исполнение чего-то прозаического.
Среди созданий Кафки есть семейство, которое по-особому относится к краткосрочности жизни. Родом оно из «города на юге… про который… говорят: „Ну и люди же там! Представляете, вообще не спят“. – „Как так не спят?“ – „А потому что не устают“. – „Как так не устают?“ – „А потому что дураки“. – „Так разве дураки не устают?“ – „А чего им, дуракам, уставать-то!“» Видно, что дураки сродни неутомимым помощникам из «Замка». Но в этом клане есть и нечто большее. О помощниках сказано, что по лицам их «можно было принять за совсем взрослых, даже за студентов». На самом деле студенты, которые появляются в самых странных местах произведений Кафки, являются глашатаями и предводителями этого семейства. «Но когда же вы спите?» – спросил Карл, удивляясь все больше. – «Когда сплю? – переспросил тот. – Вот доучусь, тогда и высплюсь». Это напоминает нежелание детей ложиться спать: ведь, пока они спят, может произойти что-то, что их волнует. «Не забудь самое лучшее!» – это изречение знакомо нам по смутному «множеству старинных повестей, хотя, может быть, не встречается ни в одной». Но забвение всегда поражает как раз самое лучшее – оно забирает возможность спасения. «Намерение мне помочь, – иронически замечает неприкаянно блуждающий дух охотника Гракха, – есть болезнь, которую надо лечить в постели». Пока студенты учатся, они не спят, и, возможно, то, что они не спят, – лучшее, что есть в их занятиях. Голодарь постится, привратник молчит, а студенты бодрствуют. Так завуалированно действуют у Кафки великие правила аскетизма.
Их главное достижение – это учеба. Кафка с почтением извлекает воспоминание о ней из давно забытого детства. «Почти совсем как когда-то Карл, – как же давно это было! – сидя дома за родительским столом, писал свои домашние задания; отец в это время либо газету читал, либо делал записи в конторской книге и отвечал на корреспонденцию фирмы, а мама шила, высоко выдергивая из ткани иголку на длинной нитке. Чтобы не мешать отцу, Карл клал перед собой на