то в землях, чем владел наш Капаган-каган,
народ, что есть теперь, вовек бы не возник:
не народиться бы тому, кто здесь живет,
не появиться бы тому, кто правит здесь.
Так Ильтериш-каган и мудрый Тоньюкук
приобрели для вас, о тюрки, это все,
чем славен, чем силен был Капаган-каган,
чем, тюрки-сиры, вы и славны, и сильны... [141]
Теперь Бильге-каган силен и знаменит —
крепит закон и власть, что дали Небеса,
народ и тюркский мир от всех врагов хранит.
НАДПИСЬ В ЧЕСТЬ БИЛЬГЕ-КАГАНА
Фрагменты
...когда каганом я над тюрками воссел,
кто к смерти был готов, о жизни думать стал.
Воспрянули тогда все беки и народ:
утихли мятежи, установился мир.
Каганом тюрков став, я подчинил себе
народы и роды всех четырех углов
и присоединил все земли их — к своим.
В семнадцать лет своих ходил походом я
к тангутам [142] — там, в боях, тангутов одолел
и юношей, и дев, и всякого скота,
и прочего добра у них я много взял.
Я в восемнадцать лет к согдийцам [143] вел войска,
я шесть их округов карал и усмирял —
все воинство врагов на их земле разбил.
Табгачский Онг-тутук [144] явился с войском к нам.
Сразившись при Святой вершине, я сумел
все пять туменов [145] их разбить и распылить.
Я в двадцать лет ходил басмылов [146] воевать:
их ыдукут [147] нам был родней, но прегрешил.
«Он нам заплатит дань!» — сказал я и пошел
и, наказав, его вновь тюркам подчинил.
Я двадцати двух лет табгачей [148] воевал.
Я вышел против их восьмитуменных войск,
что вел Чача-сенгун [149]: сразившись, разгромил.
Мне было двадцать шесть, когда нам племя чик [150],
с кыргызами [151] сдружась, взялось грозить войной...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А в двадцать семь я вел с кыргызами войну.
Преодолев снега, что глубиной в копье,
поднялся в горы я, Кёгменскую [152] тайгу
прошел — и на врага напал, когда он спал.
Сразившись и убив кагана их в Сунге [153],
кыргызский эль [154] включил я в тюркский каганат.
Тогда же я ходил к тюргешам [155], одолев
Алтунскую [156] тайгу и перейдя Иртыш.
Напал я на врага врасплох, когда он спал.
Тюргеши налегли, как буря и огонь, —
жестоко с войском их мы бились при Болчу... [157]
НАДПИСЬ ОНГИНСКОГО ПАМЯТНИКА
Фрагменты
Наш предок был Бумын [158], народы всех земель
он победил, поверг, привлек и подчинил.
Когда же умер он, то наш могучий эль [159]
быть перестал — погиб, распался на глазах.
Кагана потеряв, мы, тюрки, разбрелись
на запад, на восток, на север и на юг:
к табгачам подались одни, другие все
рассеялись в лесах, попрятались в горах.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так наш могучий эль пришел в упадок, но
сказало Небо нам: «Да не погибнешь ты,
о тюркский мой народ! Да не случится так,
что жертвой станешь ты для собственных врагов!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воспитанный в любви к кагану своему,
я предан был тебе, о Ильтериш-каган [160].
Сабра Тамган [161] был сын ябгу [162], что создал эль,
Ёга Бильге Сабра [163] был младший брат его,
и было шестьдесят и пять мужей в родне ... [164]
На севере, где жил народ огузов [165], нам
врагами стали семь могучих беков их.
Другие, чтя отца, как своего бага [166],
там жили, дань платя и верность нам храня.
Каган сказал отцу: «Божественному ты
не пожалел трудов и сил!» — так шадом [167] стал
отец, но и среди огузов девять их
могучих беков к нам исполнились вражды... [168]
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы были несильны, негодны для войны,
и малое порой нам виделось большим.
«Пойдем войной на тех!» — отец мой призывал.
Но беки выступать боялись, говоря:
«Нас мало, подождем!» — и никуда не шли.
Отец их умолял: «Кто Небом избран, тот
не будет побежден!» — но беков страх объял.
Тогда-то сам народ поднялся на войну.
Огузских много я разрушил городов
и многие, напав, не сжег, а захватил.
Огузские войска пришли — я их разбил,
и, смерти убоясь, бежали беки их.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Табгачи [169] стали нам врагами — я пошел
войной на них: разбил, рассеял, победил.
Преследуя врага, я не щадил его.
Меж этими двумя походами возник
раздор — пошла грызня средь беков и у нас.
Я думал так: «Вражда и смута