Я, разбитый в пух и прах, стоял и внимал.
А вокруг роился гвалт.
– Говорю ж: лежат недвижные. Глаза закатили, бледные, что твой мертвец, говорят непонятными наречиями!
– Тьфу на тебя, баба-дура, не видела и не привирай! Тебе дай волю, так ты и домовому крылья прибаешь! Говорят же, что недвижные они, будто спят, разве что стонут иногда. Да еще горячие, что твои уголья…
– Это как же они спят и стонут, а?
– Как твоя Беляна вчера в стогах за дальними овинами, так и стонут!
– Что ты сказала, охальница? Вот я тебе…
И такое творилось уже битый час, за который я все же смог для себя уяснить, что случилась с местными мужичками беда-кручина. С неделю назад свалились все они то ли с горячкой, то ли с лихорадкой, что терзала их неотступно с того самого момента. Можно было б и на мор подумать аль проделки сестриц-лихоманок, верных приспешниц одноглазой, да только не всех повалила-то напасть. Как разом полегли те пятеро несчастных, так больше и не было новых, кого хворь бы прибрала. Ни баб не трогала, ни детей малых. Уж то любому известно, что любят пади разные первым делом ребятишек, потому как еще неокрепшие они и добыча легкая. А тут нате: здоровые мужики только и полегли. Что за недуг такой диковинный?
Все же потихоньку силы баб иссякали, и я смог задать внятные вопросы.
– Не голосите наперебой, люди добрые. – Я заговорил громче и поднял руку. – Растолкуйте, что общего имели мужички те, может, где вместе промышляли аль обитались?
Одна из теток, пышная телесами и донельзя раскрасневшаяся, поправила цветастый чепец и съязвила:
– Тю! Да знамо дело, что и на промыслах рыбных вместе бывали, и в полях, и где-то сладить аль гуляния какие, то тоже все. У нас, значится, не острог многолюдный иль град стольный, чтобы за всю жизнь сосед соседа не повстречал. Считай, с дюжину изб да овинов вдоль речки раскинулось, да и все. Потому вместе они были, само собой!
– Только, – я пропустил мимо ушей издевку хамоватой бабы, – остальные мужики в селении не захворали. Раз скопом всегда одно дело делают, то и полегли бы все, недуг общий подхватив.
Вторая баба – видать, извечная соперница краснолицей, – тощая, как кочерга, и носатая, как кикимора, тут же взвилась на толстуху:
– Я тебе что говорила, Пава? Тебе лишь бы охаять да набрехать. Твой Чемяка ж тоже свалился с остальными, небось какое темное дело и творили на всех, а?
– Да как ты… – задохнулась от гнева Пава и покраснела еще больше, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. – Да я тебя!
И она поперла на попятившуюся бабу-кочергу подобно раненому вепрю, и быть бы драке, коль я бы не прикрикнул что было сил. Потому как уж больно утомил меня бабий грай.
– Цыть! – В горле от резкого возгласа разом засаднило, но я умудрился не закашляться и продолжил строго: – Разорались! Коль помощь нужна, то ясно говорите да на мои вопросы отвечайте, а коль вам погорланить хочется, словно на торжищах, то оставайтесь, а я своей дорогой пойду!
И случилось чудо из чудес: хабалки разом притихли и, кажется, даже взирали на меня теперь с некой толикой уважения.
Я кивнул и продолжил, стараясь не расплескать капли внимания:
– Как уже было сказано, явно что-то общее было меж всеми хворыми. Все что угодно. Может, ходили куда вместе, на ночной лов например, или же пили-едали что-то разом, что лишь у них было, да одно на всех. Смотреть надо, думать… вызнавать. – Я чуть не стукнул себя ладонью по лбу. Совсем бабы голову задурили. Ведь первым же делом спросить про другое потребно было. – А что знахарь ваш сказал или ведьма? Осмотрел ли больных?
В том, что в этом урочище должен быть хоть плохонький, а травник-заговорник, я не сомневался. Деревенька была пусть и небольшая, но с первого взгляда было видно, что зажиточная. Тянулись вдоль реки ухоженные ладные домики, красовались резными ставнями да росписью на воротах. С одной стороны была вода, щедрая на рыбу, с другой – добрые поля. На отшибе, конечно, но явно не захудалая, в какую не то что купец, а путник случайный не заглянет. А потому какой-никакой знахарь уж точно поселился бы, обжился. И с урожаем слад: какого полевичка укоротить или же обряд урожайный заговорить; и людям подмога: хворь да увечья подлечить – такое, на что ведуна не надо. Тут явно при деле был бы. Однако ж отчего-то бабы вдруг притихли совсем, потупились, стали бормотать невнятное.
– Был у нас лекарь, – буркнула одна, глядя в дорожную пыль и отгоняя за подол юбки голозадого мальчонку-сынишку. – Да только сгорел этой зимой от горячки. В леса ходил зимостой собирать, вот и застудился.
– А нового так и не сыскали, – добавила худощавая, уже не опасаясь стоять рядом с буйной Павой.
– Так кто ж недужных смотрел? – слегка опешил я.
– Мы и смотрели, – хором заявили бабы.
С наконечника посоха еле различимо хохотнул Горын.
На то, чтобы оглядеть несчастных, у меня не ушло много времени. В сопровождении всей честной бабской компании, а также не менее шумной ватаги ребятни я шествовал от дома к дому, где обитались хворые, и под конец обхода убедился, что тетки все описали весьма детально и обстоятельно. Действительно, у всех пяти мужиков наблюдалось глубокое забытье, перемежаемое стонами боли, а сами они были горячечными. И впору сказать бы мне было, что припекло бедолаг простой болезнью, может, застудились где разом, и присоветовать женушкам их настои да мед, а заодно отчитать за то, что почем зря ведунам голову морочат, если бы не одно но. У печи, лавки или ложа каждого из бедняг я чуял легкий след нечисти. Так, слабый, еле заметный, но был тот одинаков и не принадлежал никому из домашних небыльников.
А потому, выйдя из последней хаты, я уже знал, что задержусь.
Кое-как отвязавшись от надоедливых баб (а спровадить их получилось, лишь загадочно заявив, что теперь ждут меня дела тайные, ведунские, для чужого глаза закрытые), я брел по деревне.
– Что думаешь? – тихо