– Прошу прощения, Кирилл Потапыч. Для оного дела вам потребен живописец.
– Разве то не одинаково художник? Как и вы?
– Вовсе нет. Живопись – искусство плоское, призванное увести зрителя внутрь полотна мастерством наложения красок. Скульптура же демонстрирует жизнь в полном ее проявлении.
– А в чем же тогда красота, если все как есть? – удивился Шуляпин.
– В совершенно точной передаче, более ни в чем. Повторюсь: у Господа нет уродств, все прекрасно в оном подлунном мире. О том сиюминутно тут же и говорено. Воссоздать и увековечить красоту – оно и есть предназначение.
На столе появились чашки и розетки с вареньем, а Флоренций успел проголодаться, что случалось с ним в возбужденном состоянии всякий раз. Уже начало подвывать под ребрами, в животе заурчал кто-то насмешливый. Интересно, принесет ли Степанида вчерашних лепешек вдобавок к оладьям? Глазунью бы… Эх, и остатки пирога с бузиной ключница постесняется выставлять перед гостями. Сбегать ли на кухню и своровать что-нибудь поплотнее одних ароматов да сластей?.. Нет, это невоспитанно, да и вызовет подозрения…
Разговор тем часом прочно встал в колею его профессии.
– Выходит, парсуны-то рисовать посложнее будет, – огорчился Кирилл Потапыч.
– Может статься, и так. Однако мне мое ремесло дается ой как нелегко, так что не берусь судить.
– А если обмазать скуделью некий предмет, потом высушить ее, расколоть и после создать подобный из той же скудели? Еще и обжечь, как горшок? Что тогда получится? Не точно ли такое изваяние?
– Хм… Получиться-то оно получится. Керамика так и изготовляется, красота ее бесподобна, воодушевляюща и вообще… Однако просто обмазать и отформовать – оно толку не принесет. Если горшок – одно дело, но предмет с душой – нет.
– Что-то недомыслю, тьфу-ты ну-ты. Как это не принесет толку?
– Я недостаточно полновесно обрисовал вам труд художника. Кроме воссоздания изображаемого предмета, сему труженику предписано вложить в оный душу. Только чистая идея, направленная на раскрытие той идеи композиция и верный ракурс вдохнут жизнь в любое произведение, хоть живописное, хоть скульптурное.
– Неправда ваша, – вдруг выпалила Анастасия Кирилловна. – Дабы вдохнуть жизнь, нужен талант. Без него останется все мертвечиной.
Барышня не притронулась к своей чашке, ее щеки пылали и без горячего. Она хотела явить просвещенность и склонность к прекрасным материям – превосходное стремление у юных дев! Лишь бы не заели его провинциальный быт и стоеросовый батюшка.
Есть хотелось все сильнее, Степанида уже принесла ватрушки и печенья, Флоренций схватил одну, но, прежде нежели откусить, следовало ответить на важную реплику Анастасии Кирилловны:
– И оно верно, хоть и прозвучало из ваших уст весьма прямолинейно. – Он сурово посмотрел на исправничью дочку, та потупилась. – Таланту ведь нет определения. И учиться ему невозможно, оный есть величайший дар от Господа. Но опять же талант без учебы останется доморощенным поросенком, а вырастет только с правильной и усердной учебой.
– Ага, – поддела Донцова, которой надоело слушать без едких комментариев. – Вырастет и превратится в свинью.
– Не в свинью, а в породистого скакуна, даже крылатого. Пегасуса.
– Нет уж, Флорка, сколь ни корми порося, он не есть превратится в лошадь, только в кабанчика, – развеселилась помещица, а за ней и все присутствующие. Она же добавила сквозь смех: – Надобно изначально брать жеребеночка.
Пользуясь заминкой в разговорах, Листратов споро слопал ватрушку, залпом вылил в себя чашку чая, схватил печенье. Все же яичница, пуще того – кусок мясного пирога – сделали бы утро намного милее, но всему манкому и вкуснющему отведено место после дурацкого утреннего визита капитан-исправника, глупых реплик его дочки-одуванчика, скрипа его старомодного тарантаса.
– И как же, сударь мой? – вил свою веревочку Кирилл Потапыч, нисколько не озадачиваясь натужным радушием хозяев. – Будете ли рисовать мою Анастасию Кирилловну? Уж больно хочется потрафить Аннушке свет Мартемьянне, сиречь матушке.
– Ах, батюшка! Зачем вы так прямо? – взвилась Настюша. – Не ровен час, Флоренций Аникеич вовсе не желает меня в образец? Того гляди, его таланту потребны иные! Вы же… вы же его, часом, конфузите.
После ее слов художнику не оставалось прочих ходов, кроме как предложить свои услуги.
– Отчего ж вы так говорите, Анастасия Кирилловна? Я с превеликим моим удовольствием берусь зарисовать вас во всей несомненной привлекательности, если хватит на оное умения. О том и батюшке вашему толковал третьего дня. Взялся бы и изваять, да материал дорог, к тому же надо много потратить времени, а вам ездить неблизкий конец.
Отнекивания придумывались на ходу, поэтому звучали коряво. В самом деле, что за разговор про материал, коли вокруг леса видимо-невидимо? Хитрый Кирилл Потапыч сразу уцепился за это своим языком, что рыболовным крючком.
– Раз дело едино в материале, то я велю вам деревьев-то напилить да натаскать. Не сумлевайтесь, сударь мой, десятские наши хоть не семи пядей, но на такое дело, тьфу-ты ну-ты, сподобятся.
– Не в ту сторону правите, любезный Кирилл Потапыч. – Флоренций огорчился и принялся суетливо шарить в голове, отыскивая худо-бедно пригодную отговорку, и, как не единожды с ним случалось, она тут же выплыла на поверхность и облеклась словесами на языке: – В дереве оных бестелесных девиц кто же ваяет? Дерево любит корпулентность и стати, оно же древнерусский промысел, наподобие ложек и гуслей. Анастасии Кирилловне подобает быть только в бронзе, иначе потеряется сущность. Она барышня утонченная, хрупкая, ее и лепить страшно, один мазок – и рассыплется весь образ. Только прочный металл удержит на весу головку на такой тоненькой шее.
– Ишь как! Бронза… – только и мог протянуть господин Шуляпин.
– Именно что бронза. Тончайшему лику тончайшее литье. В нашем медвежатнике о бронзовом литье слыхом не слыхивали: ни печей, ни руды, ни мастеров. Я здесь обделен новшествами, так что и от науки уже никакого проку.
Его внезапно обуяла мысль, что можно таким чудесным образом отменить домашний арест. От перспектив троекратно усилился голод, и казалось, урчанье в животе сроднилось с волчьим воем на зимних болотах. Однако никого тот шум не донимал, кроме самого художника, исправник же быстро смекнул, к чему клонится беседа.
– Вы не утруждайтесь сверх меры, сударь мой. Настюше пока достаточно и простого рисунка. Все одно денег нет у нас, чтобы платить.
Все это время Зинаида Евграфовна сидела тихо, лишь изредка перемигивалась с Михайлой Афанасьичем. Услышав же про грядущий заказ, пусть даже и бесплатный, она ринулась в битву отдохнувшим в тылу полком:
– Отчего бы не керамика, Флорушка? Соорудим печку, добудем скудель. А после