Я молча наблюдал за ними, осторожно массируя грудь и стараясь дышать не слишком глубоко, пока неприятное чувство ушиба в центре грудины не начало понемногу отпускать. Слова старика были резонными, и Арах, судя по его понурому виду, это тоже понял.
— Сколько хотя бы примерно ещё ждать? — Арах переступил с ноги на ногу.
Он не мог усидеть на месте больше десяти минут. Его нервозность была почти осязаемой.
— Да чтоб тебя, Арах! — не выдержал наконец Зуг’Гал. Старик приподнялся на локте, и его зрачки в полумраке блеснули серебром. — Какой же ты доставучий, нэк. Нет у рун единой характеристики, запомни ты это уже своей пустой головой. Даже абсолютно одинаковые руны при прочих равных условиях ведут себя по-разному от владельца к владельцу.
Стало интересно и я тоже прислушался.
— Это означает, — продолжал наставник, — что, возможно, у тебя она напиталась бы силой за пару-тройку часов. А у Меноса она будет заряжаться ещё сутки, а то и дольше. Всё зависит от чистоты каналов и того, как глубоко суть руны успела проникнуть в сциллу носителя.
— И заранее этого никак не узнать, нэк? — Полуухий с надеждой заглянул в лицо старику, проигнорировав его раздражение.
— Разумеется, нет! — отрезал Зуг’Гал и снова повалился на мешок. — Разве ты можешь прямо сейчас назвать точное количество времени, которое потребуется, чтобы заточить твой клинок, когда он затупится? Ты знаешь, сколько зазубрин ты нахватаешь в следующем бою?
— Нет.
— Вот и с руной точно так же. Смирись, нэк. Мы будем сидеть здесь ровно столько, сколько потребуется. А теперь закрой рот и дай мне досмотреть сон.
Прошло ещё несколько часов. Костёр окончательно превратился в кучу серого пепла, от которого больше не шло тепла. В зале стало заметно холоднее, и сырой воздух Бастиона начал пробирать даже сквозь плотную одежду.
— Пора, — коротко бросил я.
Зуг’Гал тут же открыл глаза. Казалось, он и не спал вовсе.
Полуухий вскочил с такой прытью, будто под ним внезапно вспыхнул порох.
— Наконец-то, нэк! Я уж думал, мы тут пустим корни и сами превратимся в такие же статуи.
Талли тоже поднялась. Она молча затянула ремни своего рюкзака и встала чуть поодаль, ожидая указаний.
Зуг’Гал тем временем хлопотал у вновь разведённого костра, колдуя над походным котелком. Он подбрасывал в варево какие-то сушёные корешки и ошмётки тёмных листьев, от которых по залу поплыла едкая вонь.
— Пей, — велел он, наливая дымящуюся бурду в кружку. — Это взбодрит и сил прибавит. Ненадолго, нэк, но лишним не будет.
Я с сомнением принял кружку.
От варева несло просто отвратно, а пар, поднимавшийся над тёмной жидкостью, вызывал слёзы.
Горло обожгло так, словно я проглотил горсть раскалённых углей. Жидкость, как и ожидалось, оказалась отвратительной на вкус, но эффект последовал незамедлительно. По телу прокатилась тёплая волна, заставляя застоявшуюся кровь бежать быстрее.
По ощущениям я будто только что проснулся после долгого сна на мягкой постели.
— Хорошая штука, — признал я, вытирая рот рукавом.
— Ещё бы, нэк, — старик довольно осклабился, обнажив свои клыки. В его глазах промелькнула гордость мастера. — Я зря, что ли, столько зим по болотам да пустошам травы собираю? Выпей всё до последней капли.
Переждав около минуты, пока тошнотворное послевкусие отступило, я призвал сциллу. Магический диск привычно откликнулся тихим, едва уловимым гулом, вибрируя в воздухе.
— Вторая орбита, нэк, — с нескрываемой завистью выдохнул Арах.
Он во все глаза смотрел на ровное свечение начавшего формироваться второго кольца. Я лишь мельком взглянул на него и улыбнулся. Всегда приятно слегка задеть самолюбие Полуухого, наглядно демонстрируя свой успех, но сейчас было не время для подколок. Впереди ждала неизвестность, и мне требовалась максимальная концентрация.
Я молча коснулся пальцами глифа руны стихии «ветра».
Воздух вокруг меня мгновенно уплотнился, завихряясь невидимыми потоками. В следующую секунду за спиной с резким шорохом развернулись крылья. Я почувствовал приятную тяжесть. Это было ощущение скрытой мощи, готовой в любой момент сорваться с привязи.
Забрав у Араха тяжёлый моток верёвки, я перекинул его через плечо и сделал несколько шагов, примеряясь, как сподручнее будет подлететь к шахте.
Наконец я задрал голову, прицеливаясь к тёмному зеву шахты, расправил крылья максимально широко и резким рывком взмыл вверх.
Я ворвался в чёрный прямоугольник шахты, отозвал крылья, чтобы не застрять, и начал продвигаться, карабкаясь вверх.
Уже через три минуты я ухватился за край зеркальной пластины, подтянулся и на мгновение замер, прижимаясь щекой к холодному стеклу. Сердце бешено колотилось, а перед глазами плыли разноцветные пятна от напряжения. Внизу, в непроглядной темноте, остались гоблины и Талли — я уже давно перестал различать их фигуры.
Подъём оказался даже хуже, чем я предполагал.
Поэтому я несказанно обрадовался, когда закончил разведку. Тогда я намертво закрепил конец верёвки, несколько раз проверив узел, и сбросил конец вниз.
Техника подъёма была отработана за первый же час до изнуряющего автоматизма.
Боль и хриплое дыхание стали единственным мерилом времени. В этой вертикальной глотке, выдолбленной в каменной плоти горы, время перестало существовать. Остался только бесконечный цикл: вцепиться, подтянуться, закрепиться, выдохнуть — и снова. Руки горели огнём, пальцы, стёртые в кровь о шершавый камень и острые края зеркальных креплений, отказывались сгибаться. Я давно перестал чувствовать собственное тело — оно превратилось в механизм заводной куклы, которая двигалась только потому, что остановиться значило умереть.
Я поднимался вверх короткими перебежками, цепляясь за стыки между зеркальными пластинами и выискивая пальцами малейшие шероховатости в камне. Иногда удачей считалась даже не глубокая щербина, а просто участок чуть более грубой породы, за который можно было зацепиться подушечками пальцев. Каждый раз я полз до тех пор, пока не упирался в предел верёвки, привязанной к моему поясу. Пять локтей — жалкий мизер в масштабах шахты.
Остановившись, я замирал, вжимаясь всем телом в холодный гранит. Найти место, которое можно было бы назвать «удобным», здесь было невозможно. Обычно это была наклонная кромка зеркала или крошечный выступ в пару миллиметров шириной, на котором едва держался носок сапога.
Дрожащими руками я кое-как привязывал к углу зеркала страховку, а затем начиналось самое мучительное — подтягивание груза.
Двуручник, завёрнутый в тряпку, чтобы не звенел, и мешок с припасами