— А ты как сам думаешь, Арах? — спросил я, позволив себе кривую усмешку.
Злорадство само просилось наружу. Наблюдая за тем, как Полуухий вжимает голову в плечи, я невольно почувствовал удовлетворение.
— В гнезде ждёт тот, кого нужно накормить.
Мы остановились на широком перекрёстке, где несколько узких технических лазов сходились в один тёмный коллектор. Здесь кровавый след превратился в сплошное месиво — чёрные, лоснящиеся пятна покрывали почти весь пол, затекая в трещины между плитами. В этой липкой жиже, как в мутном зеркале, подрагивало изумрудное свечение мха, придавая сцене по-настоящему тошнотворный вид.
Зуг’Гал кряхтя опустился на корточки. Его пальцы коснулись густой субстанции. Он медленно растёр каплю между подушечками, проверяя её на вязкость, а затем поднёс руку к самому носу, шумно втягивая воздух.
— Тваринная кровь.
Я стоял неподвижно, стараясь не наступать в самые глубокие лужи, и внимательно изучал то, что осталось на камне, скрываясь под слоем крови. Картина вырисовывалась паршивая. Весь пол был исчерчен хаотичными бороздами — глубокие отметины от когтей вгрызались в камень. Твари за добычу буквально рвали друг другу глотки.
Арах замер за моей спиной, боясь даже шелохнуться. Он то и дело косился на меня, и в его расширенных зрачках я читал немой вопрос: «стоит ли нам идти дальше?». Но сказать это вслух, когда наставник пребывал в такой ярости, гоблин не смел.
— Если здесь такое творилось, то что же нас ждёт в самом гнезде? — выдохнул я, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Там будет целая свора и это хорошо, нэк. Свора всегда шумит и грызётся, а значит, они не услышат, как я приду за своим, — он обернулся к нам, и его глаза в полумраке блеснули недобрым светом.
— Учитель, — решился я, когда старик повёл нас дальше по новому ответвлению тоннеля, где стены смыкались ещё плотнее. — Можно спросить?
— Ты всегда спрашиваешь, нэк, — буркнул он, не оборачиваясь и продолжая высматривать что-то в кровавой каше под ногами. Посох в его руке мерно выстукивал ритм по камню. — Валяй, пока я в настроении слушать твою болтовню.
— Про руны. Точнее, про орбиты. Я помню, что вы сказали, но разве не стоило использовать руны седьмой орбиты даже пусть и в ущерб рунному сердцу?
Старик медленно повернул голову, одарив меня долгим, изучающим взглядом, в котором привычное раздражение боролось с инстинктом наставника. Затем его взор переместился на Полуухого. Тот при упоминании орбит мгновенно подобрался.
Он махнул рукой, приказывая двигаться дальше. Его голос перекрывал хлюпанье жижи под ботинками.
— Количество гнёзд на каждой орбите — это не константа, нэк. Это результат того, как ты дышишь, как сражаешься и чем кормишь своё нутро. Всё зависит от множества факторов. От первоначальной силы рунного сердца, которое пробудилось в твоей груди. От полученной стихии. От того, тратишь ли ты время на мусорные осколки или ставишь полноценные руны. И, конечно, от чистоты твоей сциллы. Если пихать в неё руны противостоящих стихий, прогресс не просто замедлится — ты рискуешь запустить деградацию каналов. Сцилла начнёт «зарастать» изнутри, и со временем о новых орбитах можешь забыть навсегда. Но не менее важно и то, насколько точно руна соответствует своему законному месту.
— То есть у всех это проходит по-разному? — уточнил Арах.
Я молча переваривал услышанное. Мы как раз подошли к очередному завалу из рухнувших потолочных плит.
Наставник ловко перемахнул через обломки и продолжил, даже не сбив дыхания:
— Именно, бестолочь. В этом и кроется коварство пути Высшего. У одного везунчика на третьей орбите откроется шесть гнёзд, а другой будет биться головой о стену с тремя, и ничего с этим не поделаешь. Угадать заранее невозможно, нэк. Но правило одно: чем выше орбита, тем меньше на ней места. Мощь рун растёт по экспоненте, давление силы становится чудовищным, в этом плане твой внутренний сосуд можно описать, как пирамиду. Рано или поздно гнёзда начинают буквально вытеснять друг друга.
— Так почему вы не предупредили меня раньше? — я не выдержал, чувствуя укол раздражения. — Конечно, я бы всё равно вставил те руны, что у меня были, чтобы не разгуливать с пустой сциллой, но я хотя бы понимал бы, чем именно рискую.
Старик резко обернулся. Он посмотрел на меня с таким искренним недоумением, словно я только что спросил, почему нельзя утолять голод раскалёнными углями.
— Предупредил бы… — передразнил он меня, сплюнув в сторону. — Менос, ты слишком много о себе мнишь. У меня на шестой орбите — целых четыре гнезда. Четыре! — в его голосе, обычно сочащемся ядом, на миг промелькнула гордость. — Чтобы ты понимал масштаб: когда я открою седьмую, там будет максимум три гнезда. И это если мне очень повезёт. Теперь понимаешь, к чему я клоню, нэк?
— Каждая новая орбита даётся тяжелее предыдущей, — кивнул я.
— Именно, нэк! Поэтому тебе сейчас особо не о чем переживать. Твоя сцилла на первой орбите имеет более дюжины гнёзд — это превосходный показатель. У тебя там целое поле для экспериментов. У меня же на текущем этапе ситуация обратная. Для меня вставить руну не того номинала — это не просто ошибка, это приговор и риск получить всего одно гнездо.
Несколько минут мы шли в тишине, пока старик вновь не заговорил:
— К тому же, нэк, запомни, что шестая руна, вставленная в шестую орбиту, всегда будет работать чище и эффективнее, чем седьмая, втиснутая в то же кольцо. Штраф из-за несоответствия уровней режет потенциал руны в разы. Сила просто не может правильно сфокусироваться через слишком узкое «горлышко» твоей сциллы. Ты получишь лишь жалкие крохи истинной мощи, а нагрузку на сосуд запредельную. Это путь безнадёжных тупиц.
— И поэтому вы хранили их в мешочке, — подытожил я, глядя в его сгорбленную спину. — Просто ждали, когда сцилла дорастёт до формирования седьмого кольца, чтобы не тратить ресурс впустую.
— Дошло наконец, нэк, — буркнул он.
Мастер не стал развивать тему и ускорил шаг.
Выходило, что путь Высшего — это не просто накопление силы, а сложнейшее внутреннее зодчество. Намного сложнее, чем я себе представлял, когда только пробудил своё сердце. Тут нужно было не просто поглощать магию, а ювелирно рассчитывать каждый шаг, выбирать правильные руны и