– Вить, – говорит он мне, – ну о чём написать?
Я предлагаю.
– Нет, об этом всё написано, неинтересно.
И мы, любя друг друга, расстаёмся. Я продолжаю караулить, как ночной сторож у вулкана Везувий, пробуждения его общественного темперамента.
– Достали, – сообщает он мне через несколько дней, – сяду, напишу.
Я жду. Через полтора месяца он приносит текст ни о первом, ни о втором и ни о третьем. А о чём-то своём, но и о моём, и о нашем.
«Парторг сухогруза вплавь ушёл – три эсминца не догнали».
У нас с ним есть общий друг – Боречка. Это выдающийся политический борец муниципального уровня и к тому же живёт в Одессе. Мы часто спорим по общей международной обстановке, выпиваем, а выпив, играем в баскетбол. Боречка даёт Мишину жёсткую характеристику: «Золотой пацан, чтоб он нам был здоров».
Ну что скажешь, когда человек прав.
Сочи
Город двух эпохальных событий.
Первое произошло, когда мне было семь.
«Только полоскания морской водой вылечат его ужасные гланды», – сказали маме, и она повезла меня в Сочи. Полоскания не оказали на гланды ни малейшего воздействия, зато я увидел море – и с тех пор ничего красивее не знаю.
Второе событие – фестиваль «Кинотавр», возникший в Сочи сорок лет спустя.
В бурной фестивальной жизни участвовал как мог: писал сценарии открытия и закрытия, выступал, вёл какие-то вечера, смотрел фильмы. Словом, общался. За две сочинские недели у меня было больше встреч и знакомств, чем в Москве за целый год. Так что каждый день возникал повод прополоскать горло, хотя и не морской водой.
Марк Рудинштейн
Он почему-то утверждал, что слово «Кинотавр» придумали мы с драматургом Виктором Славкиным – в результате застольного мозгового штурма. Славкина уже не спросить, а в моём мозгу следов не осталось – видимо, застолье удалось. Насчёт слова сомневаюсь, а главный придумщик фестиваля, конечно, Марк.
В нём соединялись какой-то детский романтизм, искренний авантюризм и буйная изобретательность. О таких теперь говорят – креативный.
Полный идей и страстей.
Обогащённый небезмятежным опытом.
Очень подвижный внутренне.
Несмотря на комплекцию, страшно спортивный – футбол, пинг-понг.
Ещё нарды – тут комплекция не влияла.
Играл в театре. Записывал диски песен. Продюсировал фильмы.
Особо любил себя в искусстве кино, обожал сниматься – в эпизодах.
Но кино как искусство любил ещё больше.
Любовь обратилась в действие – возник кинофестиваль.
Первый «Кинотавр» был скромен – около сотни участников. Уместились на одном этаже сочинской гостиницы «Жемчужина».
Марк создал обаятельную атмосферу. В ней жилось интересно, дружелюбно и празднично. Фестиваль был мал – его успех был велик.
И дал толчок росту.
На второй год участников было за семь сотен, а на третий – полторы тысячи. На фестиваль уже стремились, как на водопой, львы, орлы, куропатки и рогатые олени. И никто друг друга не ел.
Время шло – «Кинотавр» превратился в Открытый российский кинофестиваль. Потом – в международный.
От года к году он менялся. То понемногу, то резко.
Иными становились стиль, содержание, атмосфера.
Одни принимали изменения, другие сокрушались: «Вот раньше…»
Никто не сомневался, что перемен впереди ещё много.
Случилась только одна: фестиваль прекратился.
А теперь не стало и Марка.
Теперь уже точно можно говорить: «Вот раньше…»
Георгий Данелия
Конец 90-х, Сочи, «Кинотавр».
На этот фестиваль ежегодно съезжался высший киношный свет – в лучшем смысле слова. В лучшем – поскольку я тоже туда съезжался. Программа была плотной – концерты, экскурсии, дискуссии, футбол. Случались даже просмотры фильмов. Впечатления от просмотров оставались разные.
Особое связано у меня с Георгием Николаевичем Данелией.
Тогда мы были только немножко знакомы. Впоследствии-то я и в гостях у него оказывался – Юра Рост, наш общий друг, меня приводил. Однажды я даже был приглашён на домашний просмотр фильма «Ку! Кин-дза-дза» – так он назвал анимационный римейк своей знаменитой картины. Восемь лет над ним работал. Успел, по счастью, завершить. Успел даже призы получить.
Но это позже.
А на «Кинотавре» по вечерам он прогуливался вдоль моря.
Иногда один, иногда с кем-нибудь. Как-то и я удостоился, и мы шагали по пляжу вдвоём. Завидя его, встречные актёры, и особенно актрисы, включали солнечные улыбки, а некоторые аккуратно шутили. Георгий Николаевич милостиво кивал. За нами – то есть, конечно, за ним – на уважительном расстоянии следовали небезопасного вида местные поклонники. Их предводитель, изредка подходя, заверял Георгия Николаевича, что если уважаемому Георгию Николаевичу что-нибудь понадобится, то Георгию Николаевичу стоит только намекнуть и сейчас же всё устроится, а если Георгия Николаевича, не дай бог, кто-нибудь побеспокоит, то Георгию Николаевичу стоит только мигнуть – и этот кто-нибудь больше никогда никого беспокоить не будет. Георгий Николаевич кивал и шагал дальше.
– Пойдём фильм посмотрим, – сказал он, когда мы немножко погуляли.
Я удивился – фильм, о котором шла речь, не числился в фаворитах.
– Мне надо, – вздохнул Данелия. – Картина бывшей ученицы. Пойдёшь?
Вообще я в тот вечер планировал примкнуть к одному дружественному застолью, но предложение было лестным.
– Пойду! – сказал я.
Мы двинулись к Зимнему театру, где шли просмотры.
Обычно, мне казалось, он избегал толпы. А тут стал со всеми раскланиваться, переговариваться и старался быть замеченным. Вскоре почти вся публика уже вошла в кинозал, а мы всё ещё стояли у входа.
– Пусть рассядутся, – объяснил Данелия. – Надо, чтобы видели, когда мы войдём.
Имелось в виду, когда он войдёт.
И мы вошли. «Данелия, Данелия», – зашелестело по рядам. Сели на крайние места – рядом с выходом.
Свет погас – пошёл фильм. Что там мелькало на экране, не помню. Косился на Данелию. Тот сидел неподвижно – был полностью поглощён зрелищем. Через пятнадцать минут чуть шевельнулся:
– Уходим, – шепнул он мне, – только тихо, чтобы не видели.
Мы выбрались за портьеру двери и вышли на улицу.
Минут сорок гуляли вокруг Зимнего театра. Потом он сказал:
– Возвращаемся, только тихо, чтобы не видели.
Тем же путём просочились на свои места. Через пятнадцать минут фильм закончился. Данелия встал с кресла и, кивая направо и налево, вышел вместе с народом на площадь перед