Глаза мамы чуть сузились, но она продолжала довольно улыбаться.
— Твоя комната наверху всё ещё свободна.
— Благодарю, но нет, — применяю свою фирменную обезоруживающую улыбку. — Тот домик на отшибе мне вполне подходит.
Мама тихо отвела глаза.
— Как знаешь, сын. Ты, главное, не забывай пить витамины. Я их делала специально для тебя.
Пока мы с мамой говорили о своём, с кухни показалась Эвелин. В руках сестра несла пакет с едой.
— Спасибо, — аккуратно беру поклажу в руки.
Эвелин недовольно фыркнула.
— Мог бы жить здесь, с нами. Тогда не придётся таскать еду туда-сюда.
— Ну-ну, сестричка! — с улыбкой смотрю на эту язву. — Тогда ты останешься без тренировок по уходу за парнями. А я, как младший брат, должен подготовить тебя к замужеству. За кого бы ты ни вышла, это щетинисто-бородатое чудовище надо будет постоянно кормить.
— Хм-м! — задрав свой симпатичный носик, Эвелин направилась на кухню.
Мама с прищуром глянула вслед сестре, а потом перевела взгляд на меня.
— Порой мне кажется, Маркус, что ты, пусть и родился последним, являешься старшим из моих детей.
— Кхе! — шутливо горблюсь и оборачиваюсь на прихожую за моей спиной. — Песочек из меня пока не сыплется. Ты, мам, тоже выглядишь прекрасно. Давай сделаем вид, что я всё ещё самый младший из детей.
Мама, фыркнув, хлопнула по спине.
— Иди уже, шутник! И не забывай следить за своим здоровьем.
Попрощавшись с мамой, я вышел на крыльцо дома семейства Гринч. Еноты при виде меня разразились матерной тирадой. Один из них и вовсе попытался швырнуть в меня снежок.
— Ах так!
Поставив пакет на снег, я сам слепил снежок и швырнул в енотов. Попал! Всё, что касается бросков, мне даётся легче, чем другим. Могу с двадцати метров попасть в мишень размером с крышку от бутылки газировки.
Еноты, перейдя на матерно-звериный язык, ломанулись прочь от дома. Снова подхватив пакет с едой, я обошёл дом и вышел на задний двор. Под ногами похрустывает снег, мороз пощипывает щёки. Наступил вечер, и в Нью-Йорке температура опустилась до нуля.
[Х-холодно, однако!]
Мы живём в пригороде на довольно большом земельном участке. У мамы тут несколько круглогодичных теплиц с овощами. Отдельно стоит целый комплекс по выращиванию трав для её частной косметологии. А вот за ними… Есть парочка хозблоков.
В первом хранятся садовые инструменты. Второй, он же старый хозблок, остался ещё от прошлого владельца участка. Я своими руками его восстановил, переделав под жилой домик. Сам утеплял стены, делал гидроизоляцию и прокладывал трубы. Тайники, скрытый склад и много чего. Это именно МОЙ дом, а не семейства Гринч.
Пройдя через ряды теплиц, я подошёл к огромных размеров дубу. Отец с мамой его частенько «семейным древом» называют, рассказывая, как они делали качели на его ветвях. Я тогда только родился. Бакки стукнуло шесть лет, Эвелин — четыре, а Хьюго — два. Соблюдая идеальный тайминг, мама родила меня четвёртым.
— Марк! — сзади раздался окрик.
Накинув пуховик, отец спускался по ступенькам со стороны чёрного хода. Дойдя до меня, он кивком указал на скамейку под дубом.
— Давай там присядем, сын. Разговор есть. Как твоё здоровье?
— Нормально, — приглядываюсь к бате. — Есть подвижки. В лучшую или худшую сторону, пока не знаю.
Прошло пять лет с тех пор, как «я» пробудился. Четыре года из них отец в курсе, что я считаю себя кем-то другим. Когда мне стукнуло пятнадцать, у нас состоялся непростой разговор. Доводы в духе «меня зовут иначе» и «мне кажется, это не мой мир» он пропустил мимо ушей.
[Чего ещё ожидать от сына, которому едва исполнилось пятнадцать?]
Мы договорились не рассказывать об этом маме, сестре и братьям.
[Впрочем, мама наверняка в курсе. Папа её слишком сильно любит.]
В пятнадцать лет я попросил возможности съехать из дома Гринч. Жить с ними и дальше — нечестно по отношению к себе и к ним. Мама, братья, сестра, отец — они любят меня и принимают, как часть семьи, а меня душа зовёт отправиться на поиски правды о себе.
Дойдя до скамейки, отец оглянулся, проверяя, нет ли рядом посторонних.
— Марк, ты всё ещё чувствуешь, что кого-то любишь?
— Да, — ответил я без сомнений.
В моей груди разлилось тепло, а губы сами собой растянулись в улыбке.
Не дожидаясь вопроса от отца, я добавил:
— Мне всё ещё неприятно спать на односпальной кровати. Каждый раз ощущение, что я о ком-то не подумал. Поэтому я кладу рядом второй матрац. Мне хочется дарить ЕЙ цветы, хотя я её не вижу. Хочется рассказать, какого необычного типа я сегодня встретил… Хочется подарить ей надежду и сказать, что обязательно выкарабкаюсь и решу проблемы со здоровьем.
Отец, не садясь на скамейку, оглянулся ещё раз.
— Поэтому я тебе и верю, сын, — взгляд папы потеплел. — Любовь — штука сильная. Она взращивается годами, и её не забыть, как бы сильно ты ни старался. Сказки про «меня зовут иначе» и «это не мой мир» я ещё могу списать на переходный возраст. Другое дело — трепетная любовь к той, кого ты не помнишь, но тянешься всем сердцем… И то, как ты фанатично ищешь ответ на вопрос «кто я и откуда», говорят мне о том, что зерно истины здесь всё же есть.
На секунду мне почудилось присутствие мамы где-то рядом. Я резко обернулся и увидел, как в доме дёрнулась шторка на первом этаже.
— Маму я тоже чувствую.
— Значит, любовь, — отец кивнул каким-то своим мыслям, но на скамейку не садился. — Кстати, а что за странный тип, с которым ты познакомился? Это ты на него вышел или он на тебя?
— Я на него…
Стоило это произнести, как язык