Он — избалованный дурак. Породистый кобель. Животное.
И у меня в сумке лежит его телефон.
— Стой! — останавливаю Куличеву в дверном проеме.
— Что еще?
Бегу в подсобку и выношу айфон Натана, про который постоянно забываю.
— Отдай, этому своему. Он вчера заправлялся и забыл, — спускаю наглую ложь на голубом и незамутненном глазу.
— Скоро у меня такой же появится, вот увидишь, — Настя вертит телефон в руках, обсматривая и прицениваясь. Я вздыхаю, снова невольно поднимая глаза на стекло и расхаживающую за ним фигуру.
Зачем я снова смотрю, провожаю долгим взглядом, как Стася бежит. Как Натан открывает ей дверь и помогает забраться внутрь. Как они уезжают вдвоем. Да и потом не могу оторваться и отпустить тоску, поселившуюся незаметно.
Что Натан со мной сделал в машине, тогда во время грозы?
Переживаю. Проживаю все мгновения. Удивительно, что сожалений нет. Повторить, ни в коем случае, но я и не раскаиваюсь. И совесть не изводит.
Увы.
С кем не бывает, правда?
Бес и меня попутал. Красивый, наглый, дерзкий, бестолковый бес.
«Целуй, Царевна» «Покажи грудь»
Дурак!
Скажи он это мне сейчас, послала бы. Вон пусть теперь Стася ему показывает. Меня оно совершенно не касается.
Отрабатываю смену тихо — мирно. Умудряюсь поспать, приклонившись лбом на скрещенные руки. Сидя не совсем удобно, но я как тот солдат, привыкла высыпаться при любой возможности, и хоть стоя могу задремать. За три часа с перерывами, восстанавливаюсь полностью. Захар приезжает тютелька — в- тютельку, к концу моей смены на той же Ладе. Он учится на ветеринара в институте, за опытом и практикой на каникулы приехал сюда, но скоро рванет обратно в город.
Дом встречает меня запахом омлета с зеленью и помидорами. Баба Сима хлопочет на кухне. Я тщательно мою руки и спешу к маме.
— Доброе утро, мамуличка! Как спалось? — целую в щеки и вглядываюсь в лицо. Она бледнее, чем обычно и глаза уставшие.
— Да как. Мы с Лидусей полночи турецкий сериал смотрели, — отвечает за маму баб Сима, обтирая ладони о передник.
— Все хорошо?
Хорошо — это совсем не про нас. Врач прописал маме снотворное с противосудоржным эффектом, и помогает не всегда. По неубедительному кивку бабы Симы, видно, что этой ночью им не спалось. Надо ехать в больницу, или врача на дом вызывать. За деньги, естественно, я на такой случай откладываю мамину пенсию.
— Прекрасно все, Яся, ты не переживай. Позавтракали с аппетитом и то хлеб, как говорится, — ба утешает, заметив, как сникаю и поджимаю задрожавшие губы.
— Иди, баб Сим. Дальше сама справлюсь, — взглядом благодарю. Она женщина — кремень и всяких там обнимашек и телячьих нежностей не приемлет.
— Видала. Этот — то наш залетный у Настасьи всю ночь простоял. Вот Настька шаболда, тащит себе в дом кого ни попадя.
— Он ее с заправки забирал. Там видимо и познакомились, — надавливаю на серьгу, перекрывая неприятные ощущения в груди. Опять тревожат от мыслей, что этот …Господи, я даже обозвать его в порыве обуявшей злости не могу. Все как-то недостаточно красочно звучит.
— Ай-ай чо деется. Кругом один разврат! — возмущенно всплеснув руками, бабуля идет в коридор. Я провожаю до крылечка, а затем возвращаюсь в дом.
Господь не дает нам больше испытаний, чем мы можем вынести.
Все!
Яся собралась. Яся в порядке.
У меня на день столько планов, а я стою и нюни распускаю. Морковку надо проредить, а то вырастет с мизинчик толщиной. Помидоры пасынкую, иначе сто лет зреть будут. Полы вымыть, да и тюль в маминой спальне надобно состирнуть. Некогда мне думать и горевать. Время десять, а у меня еще конь не валялся.
До самого вечера занимаюсь домашним хозяйством. К маме в комнату бегаю каждые пять минут. Заканчиваю со всеми делами уже затемно.
Накинув на плечо полотенце, наконец, добираюсь до летнего душа. Деревянная постройка с большим железным баком на крыше, внутри вместит двух человек. Я немного облагородила, натянув на стены новую клеенку, да и лейку приспособила к крану.
Раздеваюсь и вешаю домашнее платье на крючок. Его все равно потом стирать, так и не жаль, если намокнет. Добегу по двору в одном полотенце, кто меня видит.
Сначала споласкиваюсь теплой водичкой, затем намыливаю мочалку душистым детским мылом и натираюсь от шеи до плеч. Мою голову, а вернее усердно выстирываю, напитавшие за день пыли и запахов длинные волосы.
Поливаю себя сверху из лейки, стоя лицом к двери. Хлипкая щеколда встряхнувшись, падает и ударяется о палец на моей ноге.
Последовавший шок, вколачивает в пол. Прикрываю грудь, лобок и стою, как прибитая. Гляжу, не моргая и открыв от испуга рот. Тревожно то, что во мне возникают, абсолютно неправильные эмоции.
— Снимай свою порчу, ведьма! — свирепо рычит Натан, сверкая полными бешенства глазами. Целиком загораживает дверной проем своим крупным телом. Тусклая лампочка шатается от тряски позади него. Грозный вид ввергает меня в ступор.
— Выйди немедленно, — пищу едва — едва напрягая голос и не уверена, что он меня слышит. Я и сама сквозь звон в ушах, не слышу, что говорю и как дышу. Пульс частит, вот только его и ощущаю. Сердце выпрыгивает из груди, а душа летит в пятки от недюжинной силы бурлящей в Натане.
Он пожирает меня глазами сверху до низу. Поедает и туго сглатывает. Взбудоражен и, не менее меня, ошеломлен. Залипаю взглядом на его четко очерченных губах, и жду каких-то слов.
«Целуй, Царевна» Нет, не этих слов. Других. Нет.
— Ты. ты. моешься… почему голая? — выдохнув это, наконец перестает метаться и смотрит мне прямо в глаза, заставляя испытать мощнейший прилив волнения.
= 21=
Дочитав последние двадцать сообщений от Снежки, меня посещает озарение, если не сказать благодать. То самое чувство именуемое облегчением и свободным выдохом. Грудина плавно накачивает в себя воздух, поднимается и так же плавно опадает. В ушах белый шум, ибо я не слышу рядом ее нытье, приправленное жеманными интонациями.
Личинка, так мы ее прозвали с Касом и Михой, когда нам было лет по десять, уже тогда шагу мне не давала ступить, вопя всем и каждому, что мы поженимся. Люто ее за это ненавидел весь пубертат, но сделать ничего мог, так как она бежала жаловаться своему отцу, соответственно, тот приходил к моему и меня вызывали на ковер для раздачи люлей. Ничем хорошим, это не заканчивалось. Лишение всех благ и запрет на общение со мной всем членам