Ответом меня не удостоили, и пришлось продолжить. Теперь я немного лучше понимала отца, когда он, не обращая внимания на мои сопли, слезы и мольбы, продолжал водить меня на массаж, выпихивать витамины и заставлять тренироваться даже в отпуске.
За месяцы здесь, в Мортруме, я так привыкла ко множеству безумных вещей, что ожидала увидеть, как раны на глазах начнут затягиваться. Но мазь таяла на разгоряченной коже, а чудо все не происходило. Только Дэваль вздрагивал снова и снова, когда я касалась красных следов.
- Хочешь, я схожу и попрошу обезболивающее? Скажу, что упала на льду.
- Нет.
Потом немного помолчал и добавил:
- У тебя руки холодные.
- Да… точно. Ты весь горишь. Сейчас согрею.
- Не надо.
От жалости защемило сердце, но я стиснула зубы, чтобы ничем ее не выдать. Жалости Дэваль не потерпит. Даже мои прикосновения терпит с трудом и то лишь потому что понимает, что сам просто не сможет дотянуться.
- За что он так? – наконец набралась решимости спросить я. - Узнал, что мы сделали? Давай расскажем, что это я.
Хотя я, наверное, и двух ударов не выдержу.
Я украдкой скосила глаза на руки Дэваля. Но они оказались абсолютно здоровыми. Он что, даже не пытался защититься? Просто позволил отцу себя избить? В том, что это дело рук Вельзевула, я не сомневалась.
- Нет, - отрезал парень, и на этом разговор снова затих.
Даже исполосованный жуткими бесчеловечными ударами, Дэваль определенно был хорош. Жаль, что такому поганцу досталось такое идеальное тело. Я едва удержалась от того, чтобы потрогать темные растрепанные волосы. Кончики пальцев застыли у самых прядей, там, где кончалась самая длинная и глубокая ссадина. Воображение работало против воли. Внутри все сжималось от мысли о том, насколько адская это боль: вот так, по живому… чем? Кнутом? Да какой отец вообще способен на такое по отношению к своему ребенку?! Что надо сделать, чтобы заслужить это?
Вельзевул бил не в ярости, не когда гнев лишает разума. О, нет, он совершенно сознательно избегал лицо и ноги, чтобы Дэваль не выпал из обоймы. Чтобы продолжал быть стражем и служить Повелителю даже если каждое движение отдается болью.
Не удержавшись, я приблизилась и кончиком носа потерлась о его плечо. Как в детстве, когда папа болел. Единственное проявление заботы, на которое была способна пятилетняя девочка. Ткнуться носом, лечь рядом и усиленно стараться не показывать, как ей страшно. Папа редко болел так, что не мог подняться, но каждый раз я запомнила на всю жизнь. Он, думаю, тоже.
Дверь с грохотом распахнулась, и я отпрыгнула от Дэваля чуть ли не к изголовью кровати.
- Эй, Дэв, ты живой? – хмыкнул Самаэль.
- Мы принесли… - Дар осекся на полуслове. – Привет, Аида. А что ты здесь делаешь?
- То, что следовало бы вам, любящим братьям. – Я помахала баночкой. – А вы что принесли вместо этого? Бутылку? Серьезно?
- Эссенция. – Самаэль пожал плечами, опускаясь на диван. – Довольно неплохо заглушает боль.
- И не стыдно? Взрослый иной, глава министерства, а лечится водкой, - фыркнула я, возвращаясь к спине Дэваля.
- Мы же не люди. На нас все заживает быстро. У нас не бывает инфекций и шрамов. Почти. Так что задача – переждать боль и дожить до момента, когда все затянется.
- Но я бы не отказался, чтобы мне наложила мазь симпатичная соседка, - фыркнул Дар.
Задрал штанину и продемонстрировал всем следы от ботинок.
- Это после тренировки, - пожаловался он. – Болит. Намажешь?
- Нет.
- Почему?!
- Твой брат сказал, что на вас все заживает. Хлебни эссенции и пусть она будет со вкусом братской любви.
Дар смешно засопел и плюхнулся в кресло. Итак, наблюдение номер один: братья все же, несмотря на очень разные взгляды на жизнь (особенно у Самаэля) держатся вместе. Наблюдение номер два: Самаэль и Дар в курсе нравов отца, но предпочитают не вмешиваться.
Пока не знаю, что буду делать с этими наблюдениями, но непременно придумаю.
Меж тем Самаэль разлил эссенцию в три бокала, чем возмутил меня до глубины души. Один бокал забрал Дар, второй он оставил себе, а третий отдал Дэвалю. И его тут же отобрала я.
- Алкоголь препятствует заживлению ран. Поднимает артериальное давление, оно вызывает приток крови, нарушается свертываемость, швы и раны расходятся и кровоточат, не успевая затянуться. А еще он блокирует действие множества лекарственных компонентов. Поэтому выпью сама.
- Удивительное самопожертвование, - фыркнул Самаэль.
6.2
Поразительная вещь эссенция: никогда не знаешь, какой вкус у нее будет. Можно пожелать вполне определенный, а можно довериться моменту и…
По телу разлилось тепло. В нос ударил терпко-пряный аромат глинтвейна. Согревающего, наполненного специями и медом. Каким-то таким глинтвейн должен был быть по моим представлениям. Папа иногда варил его для себя и Хелен, но мне не разрешали пить алкоголь. И я наслаждалась запахами, представляя, каким он может быть на вкус. Уже потом, после смерти отца, я не раз пробовала глинтвейн во всех вариациях, но того самого неповторимого так и не нашла.
Совсем некстати в голову пришла мысль: а что почувствует Дэваль, если сейчас глотнет из моего бокала? То же, что и я, или у него свои воспоминания и желания? Интересно, как работает эта магия.
Вместе с расслаблением пришло нежелание куда-либо идти. Я могла за пару минут закончить с мазью, распрощаться и отправиться к себе, но вместо этого делала вид, будто ужасно увлечена процессом. И вряд ли Дэваль и остальные в это верили. Мы просто делали вид, что каждый занят своим делом: Дар что-то набрасывал в блокноте, Самаэль погрузился в изучение чьего-то личного дела. Я рассеянно касалась разгоряченной кожи, втирая мазь в красные полосы, а Дэваль просто сидел, уставившись в одну точку, и о чем думал – неведомо.
- Дэв, я тебе сейчас втащу, - сказал Самаэль, оторвавшись от документов. – Неизвестный портал, ведущий на Землю, к затонувшему смертному кораблю «Титаник», лежащему на глубине несколько тысяч километров на дне океана. Скажи мне, пожалуйста, кто тебя писать учил? Смертному кораблю? А бывают корабли бессмертные?