Чтобы до Олега дошло, кого он потерял и на что променял. И чтобы он пожалел!
Ехидный внутренний голос тут же добавляет, что Олег наверняка уже жалеет.
Очень жалеет, что спалился раньше времени и не успел высосать из курицы-жены остаток денег.
– Мы разводимся, – Константин отвел взгляд. – Больше тянуть нельзя. И ты мне поможешь, Лика.
20
А у меня вдох застрял где-то в легких. Казалось бы, нужно из вежливости выразить сочувствие, но я не могла. Я неожиданно для себя поняла, что рада. Рада тому, что скоро Константин будет без обручального кольца на пальце.
– Нельзя жить на коробке с динамитом, – продолжает Константин, сует руки в карманы спортивных штанов и отходит к окну. Свет вечерних фонарей подчеркивает его волевой профиль и придает всем чертам какую-то затаенную печаль. – Если бы рисковал только собой, но тут может пострадать Мира. Скоро слушание в суде. Я надеюсь, что врачи успеют привести Оксану в состоянии вменяемости.
– Прости, я могу ошибаться, – тихо замечаю я. – Но развод будет означать для нее разлуку с дочерью?
Зарецкий кивает жестко и морщится, словно от боли.
– Не могу рисковать ее здоровьем.
Думаю, как бы я поступила на месте матери Миры, и понимаю, что даже если против меня будет весь мир – от своего ребенка я не откажусь.
– Боюсь, что тебя ждет большое испытание, – говорю осторожно. – Мама – она всегда мама. Даже если она… больна.
Константин вздыхает и смотрит мне в глаза:
– Если бы я видел, что она любит Миру, я бы не спешил. Но тут только расчет. И желание контролировать ситуацию. Когда мозг зависим от препаратов, то за человека говорит только желание дозы. Если перед ней поставят выбор – вылечиться и вернуть семью или продолжить… Я знаю, что она выберет.
– Очень надеюсь, что ты ошибаешься.
Это звучит почти искренне. Но только почти. На миг представляю, что было бы, если… Если бы это была моя семья. Моя дочь. И мой муж. Красивый, заботливый, готовый защищать. Господи, да я бы все на свете отдала за такое!
Приходится силком вынимать себя из грез. Потому что Константин стоит слишком близко и смотрит в глаза.
– Помоги мне и Мире. У нас будет очень тяжелая неделя. И мне хочется, чтобы дочка набралась сил перед всем тем дерьмом, в котором мы наверняка окажемся.
Нарочитая грубость царапает, но я понимающе киваю:
– Я же обещала, я останусь…
– Нет, мне… нам надо больше. Мире надо. Она рядом с тобой веселая, как птичка.
– Костя, я посторонний человек. По-настоящему посторонний.
– Ерунда. Если Мира тебе доверяет, то…
– Мира – ребенок.
– Мира вместо того, чтобы обнимать мать, бросилась к тебе. Под защиту. Дети чуют куда больше взрослых. Я своей дочери доверяю на все сто.
– Костя, я…
– Прошу. Для меня это очень важно, – голос у Зарецкого глухой. – Десять дней. Только десять. Мой риелтор поможет все уладить с новой квартирой. Понимаю, что это звучит так, словно я тебя покупаю, но мне нечего тебе предложить, кроме денег.
– А других это обычно устраивает? – неожиданно улыбаюсь я.
– Многих, но не всех, – он улыбается в ответ, хотя напряженно ждет, что я скажу. – Но я не хочу тебя обидеть.
– Хорошо, – говорю я неожиданно сама для себя.
В конце концов, я всю жизнь отказывала себе в радостях. Нравится кружка? Но мужу нужно купить галстук. Хочется в кино? Но мы сегодня идем к свекрови. Устала после работы? Но ужин сам себя не приготовит. Могу я хоть что-то взять для себя? Пусть это и самообман.
Я останусь тут на десять дней и буду помогать Мире стать немного счастливее.
И может, мне тоже станет легче.
Костя благодарно касается моей руки. Сжимает пальцы и держит. И смотрит в глаза так пристально, словно хочет сказать еще что-то.
Его прикосновение обжигает и волнует. От него хочется сбежать. И хочется остаться рядом. Навсегда.
– Спасибо.
Киваю. Да, я хочу, чтобы Мира была счастлива. Но глубоко внутри знаю – я очень хочу тут остаться. И не на десять дней, а на… год, два, на жизнь?
Черт, как же быстро все меняется. Вчера заснуть не могла, думала, что моя жизнь кончена.
Муж мне изменил, лучшая подруга оказалась разлучницей. Я беременная, бездомная и на ближайшие три года обречена на безденежье и экономию.
И скорее всего, одиночество.
Разведенка с прицепом, да еще и нищебродка.
А теперь смотрю на Костю и внутри рождается что-то странное. Жадное. Глубокое.
Внизу живота снова тянет, и я прихожу в себя. Резко, как выныриваю. Вспоминаю о том, что сейчас должно быть важнее всего. Мой ребенок. Его жизнь, его благополучие.
Как-то глупо думать, что такому статусному бизнесмену как Зарецкий приглянется обычная девушка, с улицы. Не кинозвезда, не светская львица, не дочка кого-то из чиновников. Размечталась!
А даже если и приглянется – моя беременность делала этот роман невозможным. Я не могу отказаться от своего малыша ради призрачной любви. Нет!
Константин отпускает мою руку и отходит к дочери, а я еле слышно выдыхаю.
Не нервничать. Не дергаться. Не волноваться.
Это вредно для малыша.
Десять дней – так десять дней. Тем лучше. Меньше потрачу на новое жилье. Спокойно проконсультируюсь с юристом. Выйду на работу. Зарецкий обещал своего риелтора и оплату первых месяцев. Даже сезона. Большая сумма. Очень хочется отказаться, но мой малыш… Нужно делать для него все.
Соглашусь. Возьму деньги.
Не время для гордости.
Смогу немного накопить на будущее. Это поможет мне выиграть суд против Олега. И если у меня получится, то тогда я куплю не только однушку для себя и ребенка, но и получу все те деньги, которые отдавала за несуществующий кредит. Идиотка, боже, какая я была идиотка!
Но пока победа в суде – слишком невероятно. Надо хватать те крошки, которые подкидывает жизнь. А глупые мечты лучше оставить.
И пришить Пушику ухо наконец. Пусть хоть у кого-то будет все в порядке.
21
Если забыть, что за порогом дома Зарецких меня ждет целый воз проблем – это лучшие дни за последние пять лет.
Первое утро встречает запахом кофе и корицы.
Оказывается, пока я спала, в моей