Наверно, такое же ощущение у людей, когда рядом с ними ударяет молния. Шок, осознание и абсолютное бессилие. Я стою, а перед глазами темно. Не могу выдавить ни слова в свое оправдание.
Оксана всех обыграла. Даже если сейчас ее признают зависимой от препаратов, она сохранит права на дочь, и Мира опять будет подвергаться опасности. Ездить вместе с невменяемой мамашей в авто, рискуя попасть в аварию.
Я подвела и Миру, и ее отца. Тем, что скрывала свою беременность. Не рассказала, не дала им времени подготовиться. Проиграла все из-за собственного эгоизма. Из-за желания отхватить чужого незаслуженного счастья.
И вот провал.
– Ваша честь, у нас замечание, – говорит юрист Зарецкого, но я слышу его словно через вату.
Какая разница, что он сейчас придумает? Мы же проиграли. Особенно я. Все потеряно.
Мне страшно поднять голову и посмотреть в глаза Зарецкому, потому что я знаю, что там увижу – презрение. И ярость.
Раньше я видела, как Костя злится на кого-то, и мне становилось страшно. Зарецкий в гневе был как торнадо.
Теперь внутри все сжимается от ужаса. Потому что я понимаю: теперь этот торнадо пойдет на меня. И я делаю единственное, что могу сейчас. Хотя на это требуются все силы.
– Да, ваша честь. Я ношу ребенка, – киваю. – Только не понимаю, почему это обсуждается в зале, полном посторонних людей.
Боль в груди спускается ниже, и живот сводит. Я резко выдыхаю и опираюсь на стол.
– Присядьте, – говорит судья.
В ее голосе растерянность. Она не знает, что делать.
– Я могу посмотреть на документы? – слышу голос Татьяны. Оказывается, она в зале суда. – Боюсь, что госпожа Зарецкая получит встречный иск. Воровство медицинских документов – это преступление. И их разглашение тоже. И если сейчас будет нанесен вред здоровью моей клиентки, то и госпожа Зарецкая, и ее юрист, в чьем профессионализме у меня теперь большие сомнения, будут за это отвечать.
– Ну что вы, никакого вреда. Любая женщина гордится тем, что она мать. Моя вот клиентка гордится, – говорит адвокат Оксаны.
Оксана кивает и поджимает губы, но в глазах у нее торжество. Такое же, как у Олега. Они победили, выиграли.
И тут раздается голос Кости.
Очень спокойный и даже ленивый. И при этом очень злой.
Я оборачиваюсь.
Поначалу не разбираю слов – слишком шумит в ушах. Просто стою и смотрю на Зарецкого.
А он говорит, глядя мне прямо в глаза.
49
– Я не понимаю, в чем проблема. – Зарецкий действительно в ярости. Холодной и поэтому еще более обжигающей.
Но она направлена не на меня.
– В том, что эта женщина – не ваша невеста, – говорит адвокат Оксаны.
– Лика – моя невеста, – слова тяжелые, как гранитные глыбы, а голос злой. – И то, что она беременна от мудака, который не стоит одного ее вздоха, ничего не значит. У нас назначена дата свадьбы. Кстати, через неделю. Очень надеюсь, что не придется сдвигать.
Судья приподнимает брови:
– Простите, я правильно понимаю, вы знаете, что Милолика Кантемирова носит ребенка от… другого мужчины?
– Знаю, давно знаю и нахожу это неважным. Я люблю эту женщину, – просто говорит Костя. – Мы женимся через неделю. Лика, детка, сядь. В твоем положении вредно волноваться. Если тебе станет дурно, я засажу тут всех за решетку.
– Держите себя в руках, – замечает судья.
– Если бы не держал, уже давно бы свернул кое-кому шею, – цедит Костя. – Так в чем дело-то? Лика в курсе, что беременна. Я тоже. Это моя женщина. И мой ребенок. Нам об этом нужно было в пресс-релизе объявить?
Юрист Оксаны выглядит растерянным, и я понимаю, что они не ожидали такого ответа. Да и я сама его не ожидала. Костя знает? Знает, что я беремена от Олега? Или он такой хороший актер?
У Олега с морды сползает довольная улыбка. Потому что одно дело шантажировать меня и требовать признания отцовства, которое ему не нужно. А другое – иметь неприятности с Зарецким. С его возможностями и деньгами.
– Так что это меняет? – продолжает Костя. – Ну кроме того, что в той клинике берут взятки? С этим буду разбираться отдельно.
Он подходит ко мне и приобнимает за плечи:
– Еще раз, чтобы больше этот вопрос не поднимался. Я в курсе, что моя невеста беременна. Вот в зале сидит мой водитель. Он возил Лику в клинику, потом она встречалась со своей подругой. Мой водитель, разумеется, дает отчет, куда и кого он возит. Это обычная практика. Когда мою супругу, которая сегодня станет бывшей, возили мои работники, я тоже получал отчеты. Правда, там значилась не женская консультация, а клубы мужского стриптиза, кальян-бары и дансинги.
Я моргаю изумленно. Мне и в голову не приходило, что молчаливый водитель потом дает Косте отчет о моих поездках.
Это не обидно, не задевает.
Сама глупая – должна была догадаться, что это человек Зарецкого в первую очередь. Да и не стал бы Костя таким богатым, если бы не знал, что творится вокруг него.
– Не сердись, я потом все объясню, – шепчет он мне на ухо, и этот шепот словно меня разом размораживает. Потом громко говорит судье: – Ваша честь, у вас есть еще вопросы к моей невесте?
Костя знает.
Знал про ребенка еще тогда.
До всех поцелуев, до совместных вечеров. До начала нашего романа.
Знал про мою беременность.
Колени становятся слабыми, а на щеки плещет запоздалым стыдом. За собственную скрытность и непорядочность. За вранье.
– Нет, никаких вопросов.
– Тогда мой юрист хочет ознакомит вас с некоторыми фактами…
Костя ведет меня на место, сажает рядом с собой. Сует в руки бутылку с водой, предварительно открыв, и говорит тихо:
– Я им хребты повырываю за такое. Сукины дети! Пей и дыши, – Костя приобнимает меня за плечи.
А у меня язык словно примерз к небу – не могу сказать ни слова. Только с трудом удерживаюсь от истерики. Но плакать сейчас точно нельзя.
Нахожу взглядом Татьяну, которая показывает мне успокаивающий жест и тычет пальцем в телефон, я читаю ее сообщение:
“Дело в полиции. Там заинтересованы. Ваш бывший сделал большую ошибку. Через два дня нас следователь ждет для дачи показаний.