— Ты сумасшедший, Громов, — выдохнула я, чувствуя, как последние капли сопротивления испаряются, оставляя только чистую, концентрированную страсть. — Вы с Марком провернули это всё у меня за спиной...
— Мы просто дали тебе время привыкнуть к мысли, что я — это навсегда, — прошептал он, и его губы наконец коснулись моих. — Вечером я обещал всё объяснить. Я объяснил. Теперь время для другого.
Его губы накрыли мои — собственнически, глубоко, с тем самым напором, который не оставлял выбора. Это не было нежностью; это было продолжением того боя, который мы начали в ресторане. В этом поцелуе был вкус победы над прошлым и обещание будущего, от которого у меня перехватывало дыхание.
Илья подхватил меня на руки, и в этот раз я не вскрикнула — я только крепче прижалась к нему, пряча лицо в изгибе его шеи. Мы оба понимали, без лишних слов и клятв: с этой минуты ночей врозь для нас больше не существует.
В спальне, залитой лунным светом, одежда казалась лишней броней, которая осыпалась на пол под натиском нетерпеливых рук. Его кожа была горячей, как металл на раздаче, а движения — выверенными и точными, словно он всю жизнь изучал мой силуэт.
— Ты моя, Сафонова, — прорычал он в мои губы, когда мы окончательно сплелись в одно целое на прохладных простынях. — В зале, на кухне, в постели… Запомни это.
Я не отвечала — я просто выгибалась в его руках, принимая каждую крупицу его страсти, его силы и его невозможной, обжигающей любви. В эту ночь старая коммуналка стала нашим убежищем, где за закрытыми дверями рождалось что-то гораздо более прочное, чем ресторанный бизнес или контракты.
Мы заснули только под утро, когда первые лучи солнца начали раскрашивать стены в розовый. И даже во сне он не отпускал мою руку, словно боясь, что этот новый, хрупкий мир может исчезнуть. Но я знала: Громов не из тех, кто отпускает то, что принадлежит ему по праву. И я больше не хотела никуда уходить.
Глава 11
Утро выдалось ослепительно ярким, из тех, что в романах называют началом новой жизни. Я стояла у ступеней ЗАГСа, поправляя полы своего светлого кашемирового пальто. Никакого черного — траур по моему браку закончился давным-давно.
Артур приехал с опозданием на десять минут, эффектно затормозив на своем представительском седане. Он вышел из машины, привычно поправляя манжеты дорогой рубашки, и направился ко мне с той самой снисходительной миной, которая раньше заставляла меня сжиматься.
— Всё еще играешь в гордость, Тина? — бросил он вместо приветствия, окинув меня оценивающим взглядом. — Выглядишь... прилично для женщины, у которой за душой ни гроша. Надеюсь, ты пришла с повинной?
— Я пришла за разводом, Артур. Пойдем, нас ждут.
— Погоди, — он преградил мне путь, усмехнувшись. — Ты хоть понимаешь, что подписываешь себе приговор? Сейчас ты — никто. Администратор в ресторане, который держится на честном слове. Как долго твой «поварской гений» будет пускать тебе пыль в глаза? Неделю? Месяц? А потом ты приползешь ко мне просить хоть какую-то должность, чтобы не ночевать на вокзале.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что мне его почти жаль. Он искренне верил, что мир вращается вокруг его кошелька.
— Я не приползу, Артур. Никогда.
В кабинете было тихо. Женщина-регистратор с усталым, бесстрастным видом подала нам бланки заявлений. Мы долго заполняли их — каждый свое, разделенные невидимой пропастью, которая с каждой секундой становилась всё шире.
— Обратного пути нет, Тина, — процедил Артур, не заботясь о том, что нас слышит посторонний человек. — Я вычеркиваю тебя из своей жизни. Ты остаешься в своем «Монохроме» одна против всех. Без связей, без поддержки, с клеймом «бывшей жены Левицкого», которая так и осталась пустым местом.
В этот момент я физически почувствовала, как с плеч спадает многотонная, ржавая цепь, которая душила меня годами. Каждое звено этой цепи — его упреки, его измены, его холод — рассыпалось в прах.
— Я забираю свою жизнь, Артур. И свое имя. С сегодняшнего дня я больше не твоя «бывшая» и уж точно не «Тина». Я — Валентина Сафонова. А ты... Ты можешь оставить себе все свои связи. Мне они больше не нужны.
Регистратор профессионально-равнодушным движением поставила печати на два бланка и протянула их нам.
— Поздравляю, вы свободны. Свидетельства получите через месяц в соседнем окне.
Артур резко развернулся и, чеканя шаг по кафельному полу коридора, первым направился к выходу. Я вышла следом на крыльцо, подставляя лицо прохладному ветру. Свобода была на вкус как свежий воздух после долгого заточения.
Мы остановились на ступенях. Артур уже потянулся к карману за ключами, готовый бросить последнее оскорбление:
— Посмотрим, как ты запоешь, когда твой ресторан прогорит. Твой Громов вышвырнет тебя первой, как только поймет, что ты — бесполезный балласт.
Я не успела ответить. Черный внедорожник, стоявший чуть поодаль, плавно тронулся с места и затормозил прямо перед нами, перекрывая Артуру путь к его седану. Стекло медленно опустилось. Илья был в простой черной куртке, его взгляд — сосредоточенный и обжигающий — был направлен только на меня.
Илья даже не посмотрел в сторону Левицкого. Для него этого человека просто не существовало.
— Ты закончила, Валя? — его низкий голос разрезал тишину улицы, заставляя мое сердце пропустить удар.
— Закончила, — я улыбнулась.
Артур замер. Он явно хотел что-то выкрикнуть, напомнить о своем величии, но Громов на секунду перевел на него взгляд — холодный, властный, не терпящий возражений. Артур выругался сквозь зубы, обошел внедорожник и, прыгнув в свой автомобиль, с визгом шин рванул с парковки.
Я села на пассажирское сиденье. В салоне было тепло, и это тепло мгновенно вытеснило холод казенного кабинета. Илья тут же перехватил мою ладонь, прижимая ее к своим губам. Его кожа была горячей, настоящей.
— Свободна? — тихо спросил он.
— Почти. Остались формальности через месяц. Знаешь что? Мне совершенно не страшно. У меня есть работа, которую я люблю. И ты. По-моему, я в огромном плюсе, Громов.
— Ты даже не представляешь, в каком, — Илья включил передачу, и машина плавно влилась в поток. — Вечером в ресторане полная посадка. И Брюсов просил зайти — нужно обсудить новый проект. Готовься, Сафонова. У нас слишком много