Илья не ответил сразу. Он медленно отставил бокал, и в воцарившейся тишине было слышно только наше дыхание. Его взгляд, обычно острый и колючий, сейчас стал тягучим, как расплавленный шоколад. Он протянул руку через стол, накрывая мою ладонь своей — горячей, мозолистой, надежной.
— Значит, сорвать всё до бетона? — негромко переспросил он, и в его голосе проскользнула хрипотца. — Ты уверена, Валя? Обратного пути к «твоей» и «моей» половине уже не будет.
— Я не хочу назад, — ответила я, чувствуя, как по коже бегут искры от его прикосновения. — Я хочу, чтобы этот дом наконец стал нашим. Общим.
Илья усмехнулся, глядя на меня с такой зашкаливающей теплотой, что у меня перехватило дыхание. Он резко притянул мою руку к своим губам, запечатлев короткий, собственнический поцелуй на запястье. За этот месяц мы привыкли быть вместе каждую минуту, и наше «коммунальное» прошлое теперь казалось лишь затянувшейся, местами болезненной прелюдией.
— Тогда рисуй, — он кивнул на пустую стену, словно уже видел там наш новый мир. — Какой ты видишь нашу общую территорию?
— Огромной, — выдохнула я, чувствуя, как внутри расцветает предвкушение. — Мои комнаты... Давай превратим одну из них в большую светлую спальню. А ту угловую комнату, где сейчас склад моих коробок, сделаем уютной гостевой. Или... — я замялась на секунду, глядя в его глаза, — оставим её пока пустой. Для детской. Со временем.
Илья накрыл мою ладонь своей. Его взгляд стал серьезным и глубоким.
— План принимается, но с поправками, — тихо сказал он. — Мои две комнаты тоже пойдут под «снос». Из большой комнаты сделаем просторную гостиную, где можно будет принимать Марка или просто сидеть вдвоем по вечерам. А вторую переделаем под гостевую спальню — для наших близких или друзей. Мы не будем оставлять «островки» прошлого, Валя. Начнем с чистого листа по всей площади.
Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается облегчение.
Илья накрыл мою ладонь своей, и его пальцы нежно погладили кольцо.
— Согласен. Но кухню я тебе не отдам. Там всё сделано под меня, — он улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло любопытство.
— У меня давно возник вопрос, Громов. Марк клялся, что ты прилетел из Франции накануне появления в «Монохроме». А на твоей половине квартиры — профессиональные панели, идеальный свет, всё продумано до миллиметра. На такой ремонт нужны месяцы. Как ты успел?
Илья откинулся на спинку стула, и его губы тронула хитрая, почти мальчишеская улыбка.
— Ну, допустим, легенда про «накануне» была необходима, чтобы эффектно зайти в ресторан. На самом деле я прилетал в Россию не раз за последний год.
— Значит, готовился заранее? — засмеялась я.
— Проверял почву, — поправил он. — Я знал, что вернусь и «Монохром» станет моим главным делом. Марк помог: нашел бригаду и лично проследил за ремонтом в моих комнатах и на кухне, пока я заканчивал дела в Париже. Мне нужно было место, где я смогу чувствовать себя хозяином с первой минуты. Правда, я и представить не мог, что моей «соседкой» окажется женщина, ради которой я захочу стереть все границы и впустить тебя в каждый квадратный метр своей жизни.
Он поднес мою руку к губам, оставляя на коже горячий след.
— Я думал, что приеду просто строить лучший ресторан в стране, — тихо продолжил он. — А в итоге нашел ту, с которой мне хочется делить каждое утро.
Я смотрела в его глаза — темные, глубокие, в которых больше не было льда.
— Знаешь, — я подняла бокал. — Когда я пришла сюда, я думала, что «Монохром» — это про строгость. Черное и белое. Правила, которые нельзя нарушать.
— А теперь? — Илья коснулся своим бокалом моего. Хрусталь отозвался чистым, звонким аккордом.
— А теперь я понимаю, что это было только начало. Наша жизнь больше не монохром. Это бесконечная палитра вкусов — острых, пряных, сладких, — которые нам еще только предстоит открыть. И я хочу попробовать их все. Только с тобой.
Илья не ответил. Он просто смотрел на меня так, словно я была его главным кулинарным шедевром. За окном просыпался город, но в нашем мире начинался наш собственный, самый важный сервис. И он обещал быть безупречным.
Эпилог
Четыре года пролетели как один насыщенный вечерний сервис. Солнечный свет заливал коридор нашей квартиры, отражаясь от светлых стен. Ремонт, о котором мы когда-то спорили в пустом зале «Монохрома», давно был завершен. Мы не стали сносить стены этой старой квартиры — нам нравилось, что у каждого осталось свое пространство, но теперь все двери в доме всегда были открыты настежь.
Я шла на кухню, привлеченная тихим бубнежом и ароматом печеных яблок с корицей.
У плиты, в одних домашних штанах, стоял Илья. На его плече висело полотенце, а в руках была лопатка. Напротив, в высоком детском стульчике, восседал годовалый Марк — наша маленькая копия Громова, с такими же серьезными темными глазами и волевым подбородком.
— Понимаешь, парень, — низкий голос Ильи звучал непривычно мягко, но в нем всё равно слышалась профессиональная настойчивость, — текстура — это всё. Если передержишь на огне, получишь кашу. А нам нужен карамельный край. Усек?
Маленький Марк сосредоточенно кивнул, не сводя глаз с отца, и потянулся пухлой ручкой к ложке.
— Вот и я о том же, — Илья усмехнулся и, обернувшись, заметил меня в дверном проеме.
В ту же секунду его лицо преобразилось. Та самая жесткая складка между бровей, которая когда-то пугала поваров, окончательно разгладилась. Он отложил лопатку, в два шага пересек кухню и, обхватив меня за талию, притянул к себе.
— Доброе утро, Громова, — прошептал он мне в макушку, прежде чем коснуться моих губ долгим, обжигающим поцелуем.
Слышать эту фамилию из его уст до сих пор было особенным удовольствием. В тот день в ЗАГСе я знала: я не просто меняю буквы в паспорте. Я окончательно выбираю человека, с которым мне не страшно быть собой.
— Доброе утро, шеф, — я улыбнулась, нехотя отстраняясь. — Опять читаешь лекции поваренку?
— Марк — мой самый придирчивый критик, — Илья кивнул на сына, который в этот момент с крайне важным видом засунул ложку в рот и что-то одобрительно промычал. — Все эти наши рейтинги, обложки журналов и статус «лучшего повара страны» — это просто шум, Валя. Это всё ничто по сравнению с тем, если этот