— Я не возьму на себя ответственность за чужого ребенка. Подумай, поищи среди подруг! В противном случае придется просить, чтобы он лежал в больнице в палате вместе с тобой. Других вариантов нет!
— Но.
— Никаких но, Марина. В последнее время ты причиняешь мне очень много неудобств. Одни сплошные проблемы, слезы, истерики.
— Но ситуация такая… Моя малышка под угрозой!
Меня покоробили эти слова. Внутри как будто взорвалось что-то.
По венам разлился яд.
Такое чувство, будто на части разлетелся склад, куда я хоронил собственную злость, токсичность, куда сбрасывал весь негатив, обращенный на самого себя из-за измены и временами вспыхивающего темного, мерзкого влечения, причины которого я сам себе объяснить не мог.
— ТВОЯ МАЛЫШКА?! — переспрашиваю.
Голос приглушенно и низко вибрирует от гнева.
Поняв, что допустила оплошность, Марина торопливо исправляется:
— Наша. Наша малышка, разумеется. Твоя и моя.
— Надо же… Как ты запела.
Вдох-выдох.
Призываю себя быть сдержанным, но уже не получается.
— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним. Ты получала от меня деньги?
— Да, но ситуация…
— Да или нет. Все просто. Да или нет, Марина?
— Да.
— Мы договаривались, что ты отдашь ребенка.
— Я привязалась к ней! К своей родной! — взвизгивает, накрыв ладонями живот. — Как ты можешь торговаться ребенком?
— Так же, как ты смогла назвать цену большем, чем если бы была просто суррогатной матерью. Ты еще тогда сказала, что это будет ценнее… Сложнее для тебя. Напомнить, во сколько ты оценила свою малышку? Учти. Ты сама назвала цену, не я.
— Мы не на рынке.
— Не на рынке. Но я намерен получить обещанное.
— Я не согласна отдать.
— Тогда тебе придется вернуть деньги. Все. До копейки. Включая мои расходы, понесенные на ремонт детской комнаты и покупку всего, что понадобилось бы малышке. И вот когда ты это вернешь… Вот тогда сможешь кинуть мне в лицо слова, что мы не на рынке… и оставить… себе… ребенка!
— Совесть позволить тебе кинуть женщину, которая беременная твоим ребенком?!
Глава 25. Он
— Совесть. Совесть… Совесть? — переспрашиваю я. — О чем ты, Марина? Какая, нахрен, совесть? Ты о чем, вообще, женщина? Ты… Ты, мать… ребенка своего продать решила. Потому что у тебя долги, кредиты, ипотека повисшая… Вспоминала ли ты о совести, к которой ты сейчас взываешь?
— Так речь не обо мне. Я заблуждалась! Я от отчаяния пошла на этот шаг… И дай бог, ты никогда не будешь знать крайней нищеты, из-за которой ты будешь готов… на многое! Дай бог! — перекрестилась Марина.
Про нищету Марина сильно преувеличила. Она не из состоятельной семьи, но и не жила, как нищая.
— Кончай цирк устраивать, Марина. Задолбало. Мало того, что мои отношения с женой расстроились из-за всей этой хрени, так ты еще и мозг мне выносишь. Чего я терпеть не могу. Я тебе помогал — и вниманием, и деньгами, делал скидку. Но тебе все мало. Ты требуешь больше и больше! Цена моей помощи был ребенок и твое молчание. Ты не удержала язык за зубами. Это первое, теперь ты говоришь, что не отдашь ребенка. Это второе.
— Ты не понимаешь… Я влюбилась.
— Что?!
По телу проносится крупная судорога протеста.
— Не мели ерунды!
Марина тем временем продолжает:
— Разве сердцу можно приказать?! Нет! Чувства возникают без разрешения, и Денис смотрит на тебя, как на отца, которого у него никогда не было. Если так случилось, мы можем стать семьей. Я, ты, наша Бусинка и Денис. И в этой семье тебя будут ценить и любить так, как никогда раньше, — пообещала Марина.
Еще чего! Вот это она загнула. Ее потолок — быть трахнутой, причем, я до сих пор не могу объяснить себе самому, как это случилось, почему… Не было у меня долгого простоя в интиме, не было симпатии к этой женщине и не было желания изменять жене.
Я был готов искупить вину и, когда узнал, что Марина залетела, дорого заплатил за ее молчание.
Слишком… дорого.
— Этому не бывать. Сына твоего я к себе забирать не стану. На этом все. Поправляйся. Не отдашь ребенка добровольно, придется побороться за него в суде.
— Торговля детьми — это преступление, знаешь ли! — восклицает Марина, побледнев и схватившись пальцами за край покрывала.
— В том и суть, Марина. Не тебе угрожать мне сроками.
— Не будь жестоким, — канючит, мгновенно переключившись из состояния влюбленной стервозины в бабу, которая хочет надавить на жалость.
— Жестоким я быть даже не начинал. Есть ли у тебя бабки на юриста? Есть ли доказательства, договор… Хоть что-то, а? Нет, Марина. Ни хера у тебя нет. Ни хе-ра. Вот так. Мы договорились устно. Ты ничего не докажешь в суде. Ничего! Но я очень легко смогу отсудить ребенка. Состояние, хорошая характеристика, связи… Так что заканчивай этот цирк, ясно?!
Марина смотрит на меня так, словно не ожидала, на другой результат рассчитывала.
— Извини, — шепчет растерянно. — Наверное, это все нервы. Да, конечно, я позвоню… Но, может быть, хотя бы на один вечер… Пока я найду родственников, дозвонюсь, приедет кто-нибудь… Придется кого-то просить отвезти… — снова посмотрела на меня с надеждой.
Отчасти я чувствую себя последней в мире сволочью, отказывая в помощи сейчас, когда Марина загремела в больницу, и ее сынишка остался совсем один.
Наверное, Даша была права. Я — то еще чудовище.
— Поправляйся. И береги… моего ребенка. Больше никаких несчастных случаев!
Вывалившись на свежий воздух, я испытываю вихрь эмоций, в центре которых только одно желание — увидеться с женой, услышать ее.
Это желание полно тоски по ней, какой-то звериной и отчаянной тоски.
Зачем я все испортил? Почему не смог остановиться… Закопал сам себя.
Где она? У матери, может быть…
* * *
Она
Мама возвращается из супермаркета с пакетом продуктов. Я жду на скамейке возле подъезда. Поравнявшись со мной, она опускает пакет совсем рядом со мной и делает вид, что ищет ключи по всем карманам сумки, хотя я точно знаю, что она всегда носит ключи только в небольшом наружном кармане.
— Мама, как дела?
— Ох. Неужели ты решила почтить меня своим присутствием? — интересуется она в ответ. — О матери вспомнила…
— Неужели твои столетние обиды на свекровь стоят наших ссор? — спрашиваю я. — Никто не требует от тебя сердечных объятий и общения по душам. Но поговорить… Просто поговорить все-таки можно. Или ты просто хочешь выглядеть мученицей в моих глазах? Я бы предпочла видеть тебя счастливой и освободившей от