Да, я злая сейчас и умею быть сукой. Кому-то же надо поставить на место зарвавшуюся нахалку!
Резко звучит хлопок.
Я вздрагиваю: этот хлопок слишком сильно похож на выстрел!
— Довольно.
Муж отрывает взгляд от стола, смотрит на меня.
У него покраснело лицо, на шее вздулись вены. Сбоку лба у виска сейчас пульсирует одна такая толстая вена.
— Хватит, — говорит он. — Я услышал довольно. Насколько я понял из твоей гневной, возмущенной тирады, ты чувствуешь себя великолепно. И вот этот трогательный жест… с ладонью у груди был ничем иным, как манипуляцией?
— Замечательно. Это все твои выводы из сказанного? Я тебе говорю о фактах, но ты все перевернул с ног на голову и сосредоточился на недовольстве мной!
— Кое-чем я, действительно, недоволен. Твоими словами. Цинизмом… Инкубатор, говоришь? — усмехается. — Знаешь, когда Марина мне сказал, что ты относишься к ней дурно, я не поверил. У нее срок большой, и в такие моменты женщины становятся уязвимыми… Мнительными.
Мне кажется, или в его голосе проскользнули нотки нежности, тепла…
— Я решил, что Марина просто преувеличивает. Потому что мы… ждем этого ребенка, так?
— Ждем, но это не отменяет факт, что она уже приметилась сесть нам на шею.
— Я сказал, довольно! — повторяет он громче. — Ты высказалась. Я не перебивал. Теперь, будь добра, предоставь мне такую же возможность и выслушай меня. Без истерик, пожалуйста.
— Говори, — сдуваю прядь, упавшую на лоб.
— Инкубатором называть не смей. Советую тебе вообще… прикусить свой язык.
Я ахаю.
В шоке смотрю на мужа.
— Причины? Только потому что она — сурмама? Окей, давай доведем до ее сведения четко и уверенно, чего ей ждать не стоит.
— Все немного не так, Даша. Поверь, это нелегко. Но все зашло слишком далеко.
У меня такое предчувствие, будто небо вот-вот рухнет мне на голову.
— Ребенок Марины — мой.
— Я в курсе.
Стоп…
Почему он так странно сказал?!
— Ребенок Марины и мой ребенок, — говорит Тимофей. — Она не сурмама бусинки. Она ее настоящая мама. И я не позволю выражаться в ее адрес грязно.
— Ты шутишь?! Как… Что произошло?
— Да так, — усмехается. — Ничего особенного. Одинокая баба и мужик, которого все достало… Просто она… и я.
Глава 3. Она
— Мужик, которого все достало? Я не ослышалась? — переспросила я.
Ушам своим не поверила.
Его. Все. Достало!
Как же цинично…
Будто это я себе пожелала на новый год сложное здоровье по-женски и проблемы с сердцем, будто это я…
Впрочем, что ему говорить? Он и так обо всем знал, да? Я ему рассказывала свою историю чудесного появления на свет. Едва выжила. Да и беременность эта… чудо, что мама вообще меня доносила. Муж периодически бил ее и на последних сроках пинал ногами по животу.
Она чудом выжила и родила меня.
Отец умер в тюрьме, и я ни разу не навестила его могилу.
Отсюда у меня проблемы со здоровьем. И Тимофей был в курсе всего! Я сразу ему об этом сказала, что у меня есть сложности… Что если ему настолько важно, чтобы жена сразу же порадовала его появлением младенца, у меня с этим не все так просто!
Я помню, как он отреагировал.
Он обнял меня, прижал к себе и сказал, что в мире нет ничего лучше, чем просто быть рядом со мной.
Что я — его истинная половинка и даже пропел несколько строк из песни группы «Високосный год»
Какая, в сущности, смешная вышла жизнь.
Хотя, что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени
Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени
У Тимофея красивый, грудной голос. Мы любили ходить в караоке, и если моим голосом можно было позвать чаек на пирсе, то им можно было заслушаться. Впрочем, я хорошо играю на гитаре, пианино и даже на полупустых стаканах смогу изобразить мелодию, в то время как Тимофей не знает нотной грамоты и даже чижика изобразить не сможет, несмотря на то, что учился в музыкальной школе в детстве. Однако все напрочь забыл!
Горько и обидно.
Теперь он — мужик, которого все достало.
И смотрит он при этом на меня.
Я и раньше была для него всем.
Теперь — с той лишь небольшой разницей, что теперь его это все… достало.
— Ты знал. Ты знал, что я не смогу… подарить тебе… младенца по щелчку пальцев, — шепчу с комом в горле.
Какой же он колючий, противный, горький!
Ни протолкнуть, ни выплюнуть, зацепился шипами за слизистую и раздирает ее в лоскуты.
— Да, я знал. Знал! И… самонадеянно думал, что вывезу, что смогу, что моей любви хватит на нас двоих. Что даже если мы состаримся в окружении только наших кошек или собак, мне будет хватать тепла лишь твоей руки, но…
— Ты солгал! — прорывается из меня.
Голос то вверх взлетает, становясь похожим на визг, то падает вниз, до трагического шепота.
— Я не солгал. Я просто сам не знал, на что подписываюсь. Переоценил свои возможности.
— Слабак! Лжец! Ты… И Марина?! Охренеть… Ох-ре-неть! Боже…
Перед моими глазами стоит она — женщина, которую мы выбрали за отличное здоровье. Ее бы в космос, как говорится!
Среднего роста, светлая кожа, русые волосы. Ничего особенного. У нее и лицо простоватое — высокий лоб, вздернутый нос, водянистые глазки. Бровки редкие, она их дорисовывает карандашом, кргулое лицо, коротковатая шея. Небольшая грудь, тяжеловатый низ тела. Не сказать, что круглая задница, но крепкие, широкие ляжки.
Наверное, поэт бы сказал, крутые, восхитительно крепкие бедра.
Но я упорно говорю — широкие ляжки и подозреваю, что они рыхловатые, с целлюлитом!
Она набрала вес… по верхней границе нормы.
Уже, блин!
И вот к этому колобку на ножках собрался уходить мой муж?!
Так стоп… Стоп… Еще никто не уходит, верно?
Я смотрю в глаза мужу, он отводит взгляд.
Снова.
— Как это было?
— Что?
— Ты сказал, что это твой ребенок и ее. Ты… Как ты его сделал? Мой материал вообще не использовали при подсадке, да?! — усмехаюсь горько. — Ее тупо оплодотворили твоей спермой? В клинике.
В глазах Тимофея мелькает раздражение.
Черт.
Я дура.
Он же сказал… Просто он и она… Когда его все достало…
— Черт побери… Ты… Трахнул ее! — выдаю изумленно. — Боже мой… Мы выбирали суррогатную маму, а ты… Ты…
— Да. И если хочешь знать подробности…
— Да уж избавь меня