— Старший, мы хотим на ту сторону черноты. Мы хотим объединить нашу стаю и стаю Высшего человека. У нас будет одна большая стая. Станем самые сильные. Самые умные. — Микроб переминался с лапы на лапу перед лёжкой Умника.
То, что подошел именно Микроб, Умника не удивило. Мог бы и Моня начать этот разговор, язык бы не отвалился и лапы бы не отсохли, но он бы перестал быть Моней. Ведь неизвестно, как вожак отреагирует. Вдруг что не так? И покатится его голова по земле, да еще, кошмар такой, Разбой спутает голову эту с кошкой…
Станем самыми сильными и умными… так ли? Умник не стал бы главным в стае, если бы не умел подавлять в себе порывы сиюминутности: решил и сразу принял, как единственно верное. Нет, надо все обдумать еще много-много раз, а уж после, с холодной головой действовать. Но и стаю держать в полном бездействии нельзя, нельзя думать за них и не дать им такого права. Он должен принять последнее решение, и кто может помешать ему сделать так, чтобы его стая, не без его помощи, конечно, к этому решению пришла как будто-то самостоятельно? Моня с Микробом всё поймут, те еще шахматисты. Шахматы… хорошая игра. Док научил. А остальным будет приятно думать, что все они равны между собой. Объяснять им, что равенство бывает разным, не стоит. У Рази голова лопнет, или несварение желудка случиться может, если он вдруг попытается понять, что в битве и за обедом все равны, а на совете кто-то чуточку «ровнее».
— Ты понимаешь, что человек не примет тебя на равных, пока ты не станешь Высшим? — сказал Умник, оторвавшись от вкусной кости. — Даже Док принимает меня как Младшего, хотя сам младший. Я это понимаю и принимаю. А вы это примите⁈
— Да, Старший, — уркнул Микроб и покосился на Моню, — я… мы думали об этом.
— Да, Старший, — шустро ответил Борзя. — Микроб говорил, что младший человек всё равно умнее старшего мутанта. Я думаю, он прав. Он умный, почти как ты, Старший. — И с плотоядным интересом посмотрел на недоеденную Умником кость коровы. Слюна предательски капнула на выставленную вперёд лапу.
— Принимаю, Старший, — ответил Разбой, кивнув широкой лобастой головой, как бы нечаянно пихнул Борзю задом, чтобы тот отвлёкся и перестал пялится на еду вожака.
Моня ответил самым последним:
— Да, Старший и я согласен быть младшим у младшего… пока не стану Высшим.
Умник посмотрел на Моню, прищурив один глаз. Чего-то подобного он, в принципе, и ожидал, ну не мог его Моня согласиться на такое условие просто и без оговорок, не тот у него характер. Точно, еврей. Умник ухмыльнулся в душе, но виду не подал.
Моня опасливо выждал и, поняв, что вожак гневаться не намерен, всё же, решился продолжить:
— Когда я стану Высшим, то сам буду решать, к кому относиться как к Младшему, а кого почитать за Старшего. Это моё условие и, если ты не согласен, то я готов принять смерть, но не выгоняй из стаи. Убей сейчас.
Умник резко поднялся и в одно мгновение оказался нос к носу с Моней. Уперевшись своей здоровенной налобной пластиной в его макушку он тихо, но угрожающе прорычал:
— А кто тебе дал право решать, когда и как мне поступать со своими Младшими? Когда Я решу, что ты достоин смерти, тогда и убью. Не тебе решать, кого почитать за Старшего, пока ты младший подо мной. Ты намерен в будущем вызвать меня на бой и стать во главе стаи, если уходить из неё не хочешь, а предпочитаешь смерть одиночеству?
Вылив свою гневную тираду на несчастного подопечного, Умник выдохнул. Так долго, без перерыва, он ещё никогда не разговаривал. Он любил, когда говорил Док, он любил, когда говорил Леший, и всё больше слушал и вникал, а потом, долгими ночами лёжа под звёздным небом, обдумывал услышанное.
Умник продолжал давить его головой к земле, а Моня, оправдываясь, пытался посмотреть в глаза вожака, выворачивая свою голову под немыслимым углом, но сопротивляться напору не мог:
— Нет, Старший, я не намерен биться с тобой ни сейчас, ни потом, и одиночества я не боюсь, — ответил Моня, вполне ровно урча, хотя, страхом от него разило уже довольно ощутимо.
— Тогда зачем говоришь о смерти?
— Я не желаю