Я держу ее за руку, ни разу в жизни Алина не делала маникюр — бывает и такое, форма ногтей без того красива, в темном зале кинотеатра я всегда осторожно беру ее за руку, и мы сидим рука в руке; один из ее прадедов входил в правительство Александра Благословенного, несостоявшийся зодчий нашей истории легким движением руки, лежавшей на рукояти поворотного механизма, мог перевести стрелку реформ на другой путь, и локомотив государства помчался бы по другим рельсам, вот о чем я думаю в такие моменты, интеллигентная красивая женщина с родословной, в жилах которой толпилась очередь предков с историей, с голубой кровью, пронесенной сквозь невообразимую толщу времени и событий, кровь определяла многое, если не все: чистоту помыслов, благородство, труд как подвиг и культура как отдушина против царящего вокруг разора и пошлости.
Тут комары налетели. Один сел на ее предплечье в родинках, превратившись в одну из них. Слившись с нею, маскируясь в подругу, в часть ее тела. Я шлепнул его и сказал: Не люблю, когда мою женщину кусает кто-то еще, кроме меня самого… Алина засмеялась. Понравилось ей. Жене тоже когда-то эта фраза нравилась. Какая-то нечестность в этом, растрата чувства, девальвация слова, повторять фразы, которые уже говорил, адресуясь другой. Но слова и мысли — это как маршруты в городе, в конце концов, привыкаешь ходить по одним и тем же улицам, и точка.
Блеск реки и солнца, ветер волнами ходит по ивам, заламывающим с изнанки палевую листву, гонит по реке пятнами водную рябь, от соседней стоянки отдыхающих доносится музыка, лай собак (одну — большого овчара — зовут Портос), дрожит под ветром большая синяя палатка на береговой круче.
Алина ходит по берегу реки, опустив бретельки купальника и раскинув руки крестом, подставляет себя солнцу нежными запястьями вперед, как любовнику, сладкому, томному, горячему, желанней и горячей которого просто нет (ночью она потом отработает мне, ревнивому, эту волнующую позу и эти запястья голубыми жилками к нему). Волосы спадают на плечи, волнуются на ветру, ведут отдельное от женщины существование, прошло немало времени, прежде чем Алина допустила меня к волосам, расчесывать их могли немногие, в партию посвященных входили только самые любимые мужчины, а было их…
Жаворонок полощется над ее головой и всем своим существом, в том числе перьями, всем растрепанным тельцем своим поет свою песенку. Настоящий жаворонок. Крохотная, едва различимая точка в поднебесье. (ecosystema.ru/08nature/birds/115.php). Живущий в неволе жаворонок без мучных червей в рационе отказывается петь. Мучные черви самцу-жаворонку, получается, заменяют свободу. Желая узнать, как поет жаворонок, вечером набрал в поисковике «Как поет…» и система тут же услужливо подсунула мне варианты из своей глобальной оперативной памяти: …как поет соловей — 250 000 результатов… как поет Киркоров — 192 000 результатов… как поет попугай — 125 000 результатов… Модный поп-певец может утешиться: еще не соловей, но уже и не попугай. Машину не обманешь.
Я покорил Алину жестом — прислал ей ссылку на песню соловья с сайта Птицы России. Потом прислал песню жаворонка, потом дрозда певчего, иволги, коростеля… Каждую ночь посылал ссылку и придумывал ласковое прозвище, ни разу не повторившись в нем, в этом был стиль ухаживания — ни разу не повториться в обращении к женщине, которой увлечен: мой олененок, моя звездочка, мой гиацинт, моя ресничка, мой шепот, мое робкое дыханье, мои трели соловья… К утреннему пробуждению Алину ждали в компьютере оцифрованые рулады певчей птицы, рык льва, плеск прибоя и шелест пальмовых листьев на океаническом пляже Пуэрто, Цезария Эвора в компании с аутистом с берегов Сейшел Салифом Кейта в нестерпимо красивом клипе «Yamore», дурацкая пляска Матта Хардинга среди папуасов Новой Гвинеи и среди мигрирующих крабьих полчищ острова Вознесения… Честь и слава изобретателю портала YouTube, где можно найти все, как в настоящей машине времени, можно покопаться в прошлом бабушки-дедушки и выудить Плевицкую и Русланову, прежде чем окунуться в свое, — Моррисон и «Лед-Зеппелин», Хендрикс и Джоплин, «Прокол Харум» и Мэри Хопкин, «Роллинги» с их лицами, скроенными из козлиных мудей, CCR («Криденсы»)…
Когда-то я готовился воевать во Вьетнаме, собирался сбивать «фантомы» и Б-52-e, потому что с началом возобновившихся бомбардировок Севера написал рапорт и был вывезен из степи на присланном «газике», как белая солдатская кость, в полк на собеседование; оператором PC (ручного сопровождения целей) был неплохим, на полигоне в Телембе мы отстрелялись блестяще, сбив подкравшийся на бреющем Ла-17 с первой же ракеты, мне посоветовали подкачаться и ждать, подкачаться — потому что наш СНР-75-й после каждого залпа надо было спешно сворачивать и улепетывать сквозь джунгли на запасную площадку, потому что вскоре прилетали штурмовики и начинали бить кассетными и «Шрайками» по засеченным позициям. Под барабаны «Run Through The Jungle» (Беги через джунгли) мы штудировали матчасть и качали мышцы на спортплощадке дивизиона, готовясь сбивать таких же слушателей этого модного хита CCR и сломя голову бежать через джунгли от ответного удара: (youtube.com/watch?v=EbI0cMyyw_M). Постер из диска «Космос Фэктори» долго сопровождал меня по жизни, пока не был украден со стены съемной арбатской комнаты пьяницей-соседом и обменен на спиртосодержащую жидкость. Мы слушали музыку американцев, читали книги американцев и готовились сбивать американцев своими ракетами как изменников и предателей этой музыки и этих книг с их духом свободы, брызжущей энергии, гуманизма и красоты. Мы должны были уничтожать плохих американских парней, чтобы помочь хорошим парням Вудстока и вольных поселений молодых американских революционеров-хиппи империалистических джунглей, помочь Леннону и Керуаку, Черным пантерам и Че с Фиделем. В общем, мы были революционерами на американский лад в одной из самых несвободных стран белого континента. В моей записной солдатской книжке меж стихов Есенина и Пастернака, тезисами к будущей политинформации и инструкциями по стрельбе по «фантомам» из опыта шестидневной войны была наклеена фотография с обложки «Let It Be», та, где четыре жука улыбаются каждый в своем окошке окошка, и все это как-то мирно уживалось в ней и не вызывало раздражения проверяющего старшины; среди разноплеменного солдатского простонародья я сразу попадал в островок энергии и культуры, куда бы меня ни заносило — в военный госпиталь Ленинска или в казарму прикомандированных, всюду паролем служило одно — имена, фотографии, композиции, подбираемые на расстроенной солдатской гитаре с переводной картинкой Волка из мультфильма «Ну, погоди!» на затерханной деке.
Тогда мне с «фантомами» не повезло: война закончилась. Где-то теперь живут, где-то ходят по земле американские пилоты, которых я не сбил, которых я не