Глава 35: Статья 75 (Деятельное раскаяние... и полное помилование сердцем)
Заседание было коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. Казалось, сама судьба, устав от многомесячного противостояния, решила поставить точку одним резким движением пера.
Прокурор, измотанный и явно уже не горевший желанием доводить до конца это провальное дело, говорил вяло, ссылаясь на «деятельное раскаяние подсудимого» и «полное возмещение ущерба» — имея в виду те самые, изъятые при обыске у Доктора и компании средства, которые Елена с присущей ей изворотливостью сумела юридически оформить как добровольную компенсацию государству.
Судья, тот самый, с седыми бакенбардами, за все это время впервые взглянул на Алика не как на элемент преступного мира, а как на человека.
— Подсудимый, встаньте, — его голос гулко прозвучал в напряженной тишине зала.
Алик поднялся. Его ладони были влажными, спина — прямой. Рядом, касаясь плечом, встала Елена. Ее присутствие было таким же осязаемым, как стена за его спиной.
— Учитывая характер совершенного деяния, данные о личности подсудимого, его раскаяние, возмещение ущерба, а также ходатайство потерпевшей стороны... — судья сделал театральную паузу, и Алику показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди и упадет на протертый ковер зала суда, — суд считает возможным назначить наказание, не связанное с лишением свободы.
Слово «лишение» прозвучало для Алика как хлопок дверью тюремной камеры, которую он только что избежал.
— Назначить Крутову Альберту Альбертовичу наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком на два года.
Молоток ударил. Тихо, но для Алика этот звук был громче любого взрыва. Он стоял, не двигаясь, пытаясь осмыслить. Условно. Он не идет в тюрьму. Он свободен. По-настоящему свободен.
Елена тихо выдохнула, и все напряжение последних месяцев вырвалось из нее в этом одном, сдавленном звуке. Она закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них стояли слезы. Но это были слезы победы.
Из зала суда его выпроводили через боковой выход, избегая журналистов. Он вышел на засыпанную снегом улицу. Воздух, холодный и влажный, обжег ему легкие. Он стоял на ступенях, глотая эту свободу большими глотками, и не знал, что делать дальше. Куда идти? Кто он теперь?
И тогда он увидел ее. Она стояла у подножья лестницы, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Не в адвокатском костюме, а в темно-синем пальто. В руках она дергала за поводок огромного рыжего Бандита, который, увидев Алика, радостно рванул с поводка и, подпрыгнув, чуть не сбил его с ног.
— Ну что, — сказала Елена, подходя ближе. Ее голос был ровным, но в уголках губ играла та самая, невыносимая, прекрасная усмешка. — Трудный подросток, получивший условный срок за хулиганство. Поедем домой? Только предупреждаю, ужин готовишь ты. У тебя, как ни странно, стало лучше получаться. После пятой попытки.
Он смотрел на нее, на этого рыжего безумного кота, танцующего вокруг его ног, на ее улыбку, и слова застревали у него в горле. Все, что он хотел сказать — «спасибо», «я люблю тебя», «я не знаю, как это благодарить» — казалось таким мелким и незначительным перед величием этого момента.
Он не нашел слов. Вместо этого он сделал шаг, закрыв расстояние между ними, взял ее лицо в свои большие, все еще дрожащие от волнения руки и поцеловал.
Это был не страстный, отчаянный поцелуй, каким он мог бы быть. Это был медленный, нежный, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй человека, который нашел свой дом после долгого и страшного путешествия.
Она не отстранилась. Наоборот, ее руки поднялись и обняли его за шею, пальцы вцепились в воротник его пиджака — того самого, малинового, который он надел сегодня в знак того, что больше не боится быть собой.
Из-за угла здания суда, нарушая идиллию, раздался приглушенный, но радостный гогот. Высунулись три знакомые физиономии — Гриша, Серый и еще пара верных ребят. Гриша, не скрывая ухмылки, делал им большие пальцы вверх, а Серый, смущенно отворачиваясь, что-то снимал на телефон.
— Эй, шеф! — проревел Гриша. — Так держать! Только на людях-то приличнее можно!
Елена, не отрываясь от поцелуя, подняла руку и показала ему кулак. Гриша радостно захохотал.
Алик наконец оторвался, прижал ее лоб к своей груди. Он чувствовал, как она смеется, ее тело мелко вздрагивало.
— Идиоты, — прошептала она ему в грудь.
— Мои идиоты, — поправил он, и его собственный смех, громкий и свободный, наконец вырвался наружу.
Он посмотрел на Гришу, на его сияющее, глупое и самое верное в мире лицо.
— Гриша! — крикнул Алик.
— Шеф? — тот вытянулся по стойке «смирно».
— Разгони эту пьянь. И... и спасибо. За все.
Гриша кивнул, его лицо стало серьезным, почти торжественным.
— Всегда, шеф. — Он развернулся и, бормоча что-то, стал оттеснять своих любопытствующих подчиненных. «Пошли, пошли, не мешайте боссу личную жизнь налаживать...»
Алик снова посмотрел на Елену. Бандит, уставший от непонятных ему людских эмоций, уселся на снег и начал вылизывать свою лапу.
— Ну что, — сказала она, поправляя воротник его пиджака. — Определился с меню? Предупреждаю, я сегодня хочу что-то сложное. С соусом. И чтобы без твоих фирменных подгорелых краев.
— Любое пожелание, мадам, — с пафосом сказал он, открывая перед ней дверь машины. — Я теперь человек поднадзорный. Должен вести себя образцово.
— О, Господи, — закатила она глаза, усаживаясь на водительское м— Только не начинай снова. Лучше будь собой. Необразцовым, неуклюжим и... моим.
Он сел на пассажирское сиденье, Бандит запрыгнул ему на колени, мурлыча, как трактор. Елена завела мотор.
— Так куда едем? — спросила она. — Домой? Или, может, снова в «Лебединое озеро»? Только я предупреждаю, в этот раз я хочу, чтобы там были другие люди. Хотя бы официант.
— Домой, — твердо сказал Алик, глядя на нее. — Но сначала заедем в конюшню. Нужно проведать Цезаря. А то он, наверное, думает, что я его бросил.
Она улыбнулась, тронулась с места, и они поехали. Мимо серых стен суда, мимо его прошлой жизни, мимо всего, что было раньше. Он сидел, гладил мурлыкающего кота на коленях и смотрел на ее профиль, на ее руки на руле, и понимал, что его приговор — этот условный срок — был на самом деле не наказанием, а помилованием. Помилованием, которое подарила ему она. Его строгий и прекрасный судья, его адвокат, его единственное оправдание.
Он был свободен. Не от системы, не от электронного браслета, который скоро снимут. Он был свободен от самого себя. От того Алика, который думал, что сила и деньги правят миром. Теперь он знал, что миром правят вот