Письмо Ольги Петровны.
Пожелтевшая бумага, старомодный почерк, чернила, выцветшие от времени. Слова прыгали перед глазами:
"Их убили".
"Аркадий Демидов боялся, что твой отец расскажет".
"Доказательства в архиве университета".
Из горла вырвался смех — резкий, металлический, больше похожий на крик раненого зверя. Так не смеются. Так теряют последние остатки контроля.
— Где она? — голос сорвался на шёпот.
— В машине. Везу.
— Рощин?
— Отцепился. Кто-то его вызвал.
Внезапно всё встало на свои места. Марк почувствовал, как по лицу расползается улыбка — медленная, хищная.
Отец. Конечно.
Он представил Аркадия Петровича в его кабинете на верхнем этаже демидовского небоскрёба, с телефоном у уха, отдающего тихие, чёткие распоряжения. Старый волк почуял опасность и уже действовал.
— Привози её. — Марк бросил телефон на диван и подошёл к окну.
Город лежал внизу, как покорный зверь. Но теперь он знал — где-то в этих огнях скрывалась правда, которая могла разрушить всё. И он должен был найти её первым.
Глава 10. Шах и мат
Темнота комнаты была густой, почти осязаемой. Тяжелые шторы не пропускали ни единого луча с улицы, лишь слабый свет торшера у дивана выхватывал из мрака контуры мебели — низкий столик с остатками виски, кожаное кресло, в котором Марк сидел, откинув голову назад.
Дверь распахнулась с глухим стуком.
— Входите, — бросил он, даже не оборачиваясь.
Пашка замер на секунду, бросив взгляд на Настю, потом молча вышел, притворив дверь.
Тишина.
Настя стояла у порога, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Дыхание было ровным, но сердце бешено колотилось — она чувствовала каждый удар, будто оно пыталось вырваться наружу.
— Что это за цирк? — голос не дрогнул, но внутри всё сжалось.
Марк медленно повернулся. Свет лампы скользнул по его лицу, высветив холодные, почти бесцветные глаза.
— Цирк? — он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Нет, Анастасия Сергеевна. Это не цирк.
Он встал.
Каждый шаг был размеренным, как у хищника, уверенного в своей добыче.
— Это конец игры.
Настя не отступила. Не отвела взгляда.
— Вы обыскали дом моей бабушки. Украли письмо. Значит, вы уже прочитали.
— Читал, — голос Марка был спокоен, но в нём слышался лёгкий надлом. — Бред сумасшедшей старухи.
— Правда режет глаза?
Он двинулся резко, как пружина. Пальцы впились в её подбородок, приподнимая лицо.
— Ты вообще понимаешь, с кем связалась?
Она не дрогнула.
— С папенькиным сынком, который боится правды.
Марк замер.
Потом рассмеялся.
Этот смех был страшнее крика — низкий, безрадостный, будто рвущийся из самой глубины.
— Хорошо. Ты хочешь правду? — он отпустил её, отступив на шаг. — Ты её получишь.
Когда экран телефона осветил окровавленные пальцы Марка, Настя почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Его вопрос о Рощине ударил в самое уязвимое место — она действительно не знала всей правды. Только обрывки, только намёки, которые старый адвокат бросил ей, как подачку.
— Не знаю, — вырвалось у неё, и в этот момент она ненавидела себя за эту слабость. Губы сжались сами собой, будто пытаясь удержать правду, которой у неё не было.
— Может, он просто ненавидит вашу семью — эти слова выскользнули, как последний аргумент. Но когда Марк назвал её пешкой, что-то внутри Насти взорвалось.
— А ты для своего отца — что?
Тишина после её вопроса звенела в ушах. Она видела, как его глаза сузились — попала в цель. Но торжество длилось мгновение.
Команда Марка об архиве ударила, как обухом. Сердце замерло, потом забилось с бешеной скоростью.
"Неужели там действительно что-то есть?"
Мысли метались:
"Бабушка говорила о доказательствах... Но где? В каком архиве?"
— Не успеете, — её собственный голос прозвучал странно уверенно.
Когда Марк наклонился, дыхание его обожгло кожу. Но вместо страха пришло странное спокойствие.
"Если я дрогну сейчас — всё кончено".
И тогда она улыбнулась. Неожиданно даже для себя.
— Настоящие документы не в архиве — блеф? Или озарение? Она и сама не знала. Но видела, как его уверенность дала трещину.
— Спроси у Рощина — эти слова вылетели, будто кто-то другой говорил её устами.
Наблюдая, как Марк судорожно отменяет приказ, Настя почувствовала вкус победы — горький, как адреналин на языке.
"Он испугался. Испугался по-настоящему".
Но его шёпот об отце вернул реальность. Холодный ужас сковал тело.
"Рощин... Что, если они действительно его найдут?"
Она замолчала, понимая — переступила какую-то грань. Теперь назад дороги нет. Где-то в этой ночи бродит старый адвокат с её судьбой в руках. Где-то лежат бумаги, которые могут похоронить их всех.
А она стоит здесь, в золотой клетке пентхауса, и единственное её оружие — эта странная, почти истерическая уверенность, что правда стоит того, чтобы за неё умирать.
Ветер за окном выл, как предвестник бури.
Тишина в номере давила, как тяжёлый занавес перед последним актом трагедии. Настя стояла неподвижно, но внутри всё дрожало — каждый нерв, каждая мысль. Она видела, как Марк медленно отходит к окну, его силуэт чётко вырисовывается на фоне ночного города.
— Ты думаешь, это умно? Играть со мной в кошки-мышки? — он не оборачивался, но голос его был как лезвие, занесённое для удара.
Настя сглотнула.
— Где Рощин? Где эти чёртовы документы? — мысли метались, но лицо оставалось каменным.
— Я не играю, — ответила она. — Я ищу правду. И, кажется, наконец-то близка к ней.
Марк резко повернулся. Его глаза в полумраке горели холодным огнём.
— Правда? — он рассмеялся. — Ты даже не представляешь, что скрывается за этим словом.
Он сделал шаг вперёд, и Настя инстинктивно отступила, спиной наткнувшись на стену.
— Твой отец… — начала она, но голос дрогнул.
— Мой отец — человек, который не прощает ошибок, — перебил Марк. — И если ты думаешь, что эти бумаги тебя спасут, ты глубоко ошибаешься.
Он подошёл так близко, что она почувствовала запах его одеколона — дорогой, удушающий, как сам Марк. Терпкие ноты сандала и дыма обволакивали, проникали в лёгкие, смешиваясь со вкусом страха на её языке.
— Рощин уже мёртв, — прошептал он.
Эти слова вонзились в сознание, как ледяной клинок. Всё внутри Насти резко сжалось.
— Врёшь.
— Проверь.
Но он протянул телефон, и мир вокруг потерял чёткость. На экране — фото: тёмная улица, силуэт человека, лежащего в луже крови. Размыто, но…
— Нет. Нет, нет, нет…
Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. Грудь вздымалась, но воздуха не хватало.
— Это не он. Не может быть. Он же обещал…
Но в глазах Марка не