Боль была терпимой, как привычный фон, но от этого она становилась еще более мерзкой.
Я потерла запястье, оставляя на коже следы от чужой крови. Клятва требовала завершения. Я дала ей только начало. Значит, она будет терзать меня, пока работа не будет доведена до конца. Или пока я не сойду с ума от боли. Или пока не умру.
Но смерть сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить.
Мне нужна была связь. С Советом. С гильдией. С кем угодно, кто мог бы найти координаты этой проклятой цитадели и вызволить меня отсюда. Ведь недаром магов называли братством.
В моей сумке было зеркало связи — компактное, зачарованное на резонанс с магическими каналами медикусов. Но сумку он оставил у разбитой кареты. Я даже не знала, разбилось ли оно, или до сих пор валяется в траве.
Я шмыгнула носом, пытаясь перестать думать о возможности, которой у меня никогда не будет. Но эти мечты на время притупляли тревогу.
Теперь приходилось импровизировать. Любое отражающее стекло, правильно настроенное на частоту целительской сети, могло сработать как средство связи. В этой комнате зеркал не было. Только матовое витражное окно, за которым клубился непроницаемый туман, поглощающий свет.
Я вышла в коридор.
Странно, но он меня не запер. Может, он знал, что мне некуда бежать?
Воздух здесь стоял спертый, пахнул выветрившимся деревом, вековой сыростью и чем-то металлическим, похожим на остывающий пепел после долгого боя.
Я снова ступала тихо, перекатываясь с пятки на носок, прислушиваясь к эху. Мне страшно было потревожить эту гробовую тишину. Где он? Затаился где-то? Улетел? Или следит за мной, как дети следят за жуком?
Ни шороха. Ни дыхания. Только гулкое биение собственного пульса в висках. Двери шли одна за другой, заколоченные или запертые изнутри.
Я проверяла ручки. Холодный металл, облупившаяся краска, скрип рассохшихся петель. Некоторые двери были закрыты. Некоторые оказывались совершенно бесполезны.
Наконец, одна поддалась без сопротивления.
Комната открылась не сразу. Сначала запах. Сухие лепестки, загустевшие духи, старая бумага и что-то сладковатое, похожее на увядшие лилии.
Здесь жила женщина. Не служанка, не пленница.
Глава 37
Здесь когда-то обитала та, кому дозволялось выбирать. Высокое окно затянуто плотной бархатной тканью, но свет пробивался сквозь щели, выхватывая из полутьмы силуэты мебели: низкий диван с продавленной обивкой, шкаф с потемневшим деревом, туалетный столик у дальней стены.
Я подошла ближе. Пальцы оставили следы на столешнице, покрытой слоем пыли, скрывающей даже узор отполированного дерева.
На ней стояли флаконы с потемневшей жидкостью, гребни с обломанными зубьями, фарфоровая пудреница с треснутой крышкой.
Я сдёрнула ткань с зеркальной поверхности. Под материей — стекло, покрытое сетью трещин. Не годится. Для эфирного резонанса нужна чистая поверхность, без искажений и трещин.
Я открыла верхний ящик. Внутри, среди высохших лент, потемневших от ржавчины шпилек и свёрнутых в трубку кружев, лежала расчёска. Тяжёлая, с резной ручкой, а на обратной стороне — небольшое, но чистое зеркальце в серебряной оправе. Подойдёт. Я уже тянулась к нему, когда взгляд зацепился за книгу.
Она лежала в углу, придавленная тяжёлой бронзовой шкатулкой. Кожаный переплёт потрескался от сухости, тиснёные буквы почти стёрлись, но я прочитала: «Дневник изгнания».
Как пафосно!
Я взяла её. Кожа была холодной, шершавой, пахла плесенью и чем-то горьким, как старые лекарственные сборы. Открыла на первой странице. Бумагу повело от сырости волнами. Но я разлепила страницы.
Почерк был нервным, ломаным, чернила местами размазаны, словно автор писал дрожащей рукой. Я видела капли воды, поплывшие чернила. Словно кто-то не мог сдержать слёз.
«Я не виновата. О, боги, если бы я только знала, как всё повернётся… Вместо бархата и шёлка меня ждут холодные камни. Меня окружает горстка перепуганных слуг и это чудовище. Все шепчут, что он — мой сын. Но это ложь. Я помню тот первый миг. Когда его приложили к груди, я почувствовала не тепло, а боль. У него уже были зубы. Острые, как у хищного зверька. Он не пил молоко. Он пил мою кровь. Я кричала, требовала забрать его, убить. Но мне приказали молчать. Меня сослали вместе с ним. С порождением моего проклятого чрева. Но я верю в милость. Я верю, что это не навсегда. Муж сказал, что это временно. Что сейчас маги разберутся, и мы снова вернёмся. Я постараюсь пережить это. Я буду матерью этой твари. Другого пути нет».
Лист бумаги стал липким под моими пальцами. Я перелистнула. Даты не проставлены. Только пометки: «зима», «опять туман», «весна не наступила».
«Он не спит. Я слышу, как он ходит по коридору в три часа ночи. Шаги не детские. Тяжёлые. Размеренные. Слуги отказываются заходить в его покои. Говорят, он смотрит на них так, будто оценивает, с какой стороны удобнее начать. Я запретила ему входить в мою комнату. Он стоит за дверью. Просто стоит. Я чувствую его взгляд сквозь дерево. Он учится. Он наблюдает. Берент твердит об „имитации“, о „подражании“. Но как подражать тому, чего нет внутри? Он ест, когда ему говорят. Он кивает, когда от него ждут. Но внутри — пусто. Я родила не ребёнка. Я родила чудовище. Маленькое, жестокое и бессердечное. С холодными глазами своего отца».
Глава 38
Я снова перелистнула страницу, чувствуя, как мурашки пробежали по коже.
«Сегодня он принес мне мертвую птицу. Положил на порог. Не убил в приступе ярости. Аккуратно откусил голову. Принес как трофей. Как подарок. Я разбила вазу. Он не моргнул. Просто посмотрел на осколки, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни радости. Только вопрос. „Правильно?“ — спросил он. Я не ответила. Что я могла сказать? Что я боюсь собственного сына? Что я молюсь, чтобы муж передумал и вернул меня в столицу? Муж молчит или пишет дежурные фразы о том, как меня любит и что нужно еще потерпеть. Они все молчат. Я пишу это и проговариваю, чтобы не забыть, как звучит человеческий голос. Даже если это мой собственный.»
Я медленно закрыла дневник. Воздух в комнате стал густым, тяжелым. Внутри поднимался холод, липкий и тягучий. Это не просто записки сумасшедшей. Это хроника. Хроника того, как рождалось чудовище.
Дракон.
Наследник, которого боялись не за силу, а за то, чем он был по природе. Мать не любила его. Она боялась. И этот страх превратил цитадель в