(Митрополит Московский Макарий (Невский), прозванный Святителем Алтая )
Макарий изучил алтайский язык и преступил к переводу на него молитв и богослужений. В далеком 1861 году пострижен в монахи, принимал участие в основании Благовещенского Чулышманского монастыря, занимался изданием книг на алтайском языке, в Казани проводил богослужения на татарском языке, вернувшись на Алтай открыл училище по подготовке учителей на семьдесят человек. В восемьдесят третьем стал начальником Алтайской духовной миссии, но даже по переезду в Москву не оставил ее своим попечением, всегда интересовался ее делами.
Во время его руководства миссией и начался его длительный непримиримый конфликт с старообрядцами. Макарий был уверен. что пожар в его доме, уничтоживший не только место жительства архиерея, но и богатую библиотеку и архив миссии стало делом рук старообрядцев. Как говорится, на Алтае волк судья, тигр — прокурор. Сам священник спасся чудом. Именно Макарий стал инициатором создания противостарообрядческого общества Дмитрия Ростовского. Так что в клинч они вошли знатный. Труды Макария были оценены такими людьми, как Константин Победоносцев, императорами Александром III и Николаем II. С 1884 года — епископ Бийский, потом Томский, а в 1913 году стал митрополитом Московским. Убежденный монархист. И именно это привлекло внимание Петра, которому секретарь с самого утра положил эту короткую справку по личному делу московского митрополита.
Пётр ожидал от этого разговора, что старик-митрополит начнет жаловаться на своих хулителей, но оказался совершенно ошарашен началом разговора. Поучив благословение и поцеловав руку митрополита, император после просил благословения и для наследника престола, которого невысокий, сухонький старичок совершенно спокойно благословил, да еще и поцеловал в лоб.
— Дитя любви! Береги его, государь, ибо станет он опорой в делах твоих.
Вот так вот и ошарашил императора, который вообще был настроен на совсем другой разговор.
— Знаю беды твои, царское величество! Стал ты императором по воле судьбы, по делам твоим — зело на пращура, Петра Великого похож стал! Как гляжу на тебя, вот-вот пращур твой мерещится! Злого много прибил, к власти уважение народ при брате твоем державном потерял. Ты же показал, что можешь прижать к ногтю врагов своих, что царская власть сильна духом… Но нет у тебя людей верных рядом с тобой. И об этом печалишься сильно.
— Это правда, батюшка… — выдавил из себя Пётр. — Опереться могу только на тех офицеров, которыми сам командовал, в бой водил.
— Эти да, эти не подведут… А ты сделай так, как твой великий предок делал!
— Как так? — не понял Пётр.
— Поднимай людишек с низов. Толковых-то хватает! Они тебе всем обязаны будут, они твой трон беречь будут, как зеницу ока!
— Да как их узнать? — буркнул Пётр в раздражении, он ведь о таком повороте дел думал, да только не на кого ему опереться стало со второй смертью Брюса.
— А ты дар свой примени! Думаешь, я не знаю. что за кольцо у тебя на пальце? Соломоново его люди кличут. Ты когда с человеком говоришь, перчатку-то сними, ладонью прижмись к кольцу. Достаточно будет. У кого светлый ореол над головою — тот тебе помощник. Ты его не упускай! А у кого черный — тот враг. Только у большинства ничего не будет — это не твои люди, проходи мимо них.
Пётр понял, что проверять это действие на митрополите смысла нет — это ЕГО человек, как бы кто не считал иначе. И место его тут, в центре старообрядческой Москвы, в центре зажравшегося православного священничества, которое превратилось в свору мелких чинуш, а вот такой — миссионер и действительно светоч православия… это уникальный кадр! Такой лебезить не будет и правду-матку будет резать в глаза. Сделать его патриархом? Подумать надо. А Макарий продолжал:
— Константин Петрович Победоносцев мечтал состояние дел в государстве Российском законсервировать, да состояние умов не дать всколотить, ибо от колотнечи до бунта всего один махонький шажок будет. И могло у него сие выйти! Великого ума был человек! И такой же веры! Но для сего нельзя было войну с японцем проигрывать! Да и эту войну мы-то еле-еле тянем. Дай Бог германца одолеть!
И Макарий перекрестился. После чего продолжил:
— Ты, государь, много что сделал! Купцам да промышленникам с банкирами укорот дал, а то они много власти на себя перетянули. Семью свою в лад привел, я имею ввиду Романовых, ибо они тоже слишком много власти стали на себя перетягивать, Николай всё это позволял. Мягок был больно. Ты не таков. И это есть благо. Но осталось самое главное, то, что может все твои начинания уничтожить.
Пётр побледнел. Вот точно, такого разговора он не ожидал. Хотя, все говорили, что Макарий — это тот человек, что будет говорить правду, такой, как она есть, потому и хотели его с кафедры митрополита убрать и поставить туда человека более удобного. Кукиш вам! Наплевать, этот старец в Москве останется! Посмотрим, что сейчас скажет.
— Народ обнищал до крайности, государь. Как и говорил я, можно было бы ничего не менять, если бы не война, да не крайняя нищета народная. Война эту нищету до крайности довела! Людишки-то по деревням мрут, в городах ужо голодают! Царь-голод идёт! Он любой престол порушить может. А потому тебе надо твердою рукою укорот спекулянтам дать. Народу прокормиться чтобы шанс был. Ранее как-то выживали, а теперь никак ужо не могут. А почитай, из каждой семьи крестьянской мужик в армии, а это значит, умеет обращаться с оружием. А что, если он повернет оружие против командиров, потом ведь и до царя дойти может? Страшен бунт в государстве Российском! Вон как крестьяне-то при Пугачеве окаянном царство чуть не порушили. А эти, они уже воевать УМЕЮТ! Может, справимся, но кровью-то умоемся так, что нас даже турка задавит! Про австрияк с германцами и не говорю.
— Так что делать? Сепаратный мир с кайзером? Не дело это. Вся кровь русская на фронтах пролита будет зря!
— Что делать — я тебе не скажу. Я человек божий, мне церковные дела к сердцу ближе, но смотреть на то, как царство твое может в пучину кануть без боли я не могу. Собери самых лучших людей. Думайте. Но не долго! А как придумаете — решайте. И быстро решать надобно!
— Сколько у меня времени, батюшка? — спросил император совершенно тихим, севшим голосом.
— Сие в руках Господа нашего! Я тут ничего сказать не могу. Но по чувствам моим — ой как немного! И я тебе в этом деле не помощник. А умные люди и тут есть, в Москве. Ездить за ними за тридевять земель не надо. Ты их собери всех вместе, а там посмотри, кого оставить при себе.
«Чёрт возьми! Ну как такого человека патриархом ставить? Или же наоборот, как раз такого и надобно»? — Пётр крепко задумался, но потом очнулся, тут. в покоях митрополита думать над делами государственными было уже перебор. Служка как раз привёл Георгия. И всё-таки напоследок Пётр задал тот вопрос, который его более всего беспокоил:
— Скажи, батюшка Макарий, кто твои недоброжелатели, кому ты на своем посту мешаешь?
— Я, сын мой, свой долг выполняю и паству в строгости держать приучаю. А мирские дела… если разве что раскольники, им я не угоден, они тут, в Москве, большие деньги делают и от того власти много имеют. Только я от своего не отступлю. Буду продолжать с ними борьбу, ибо не правы они… В том твердое мое убеждение.
Пётр поклонился, поцеловал митрополиту руку, получил благословение, старик еще раз благословил и наследника престола. После чего подарил ему простой деревянный крестик.
— Этот крест сделан из кипариса-дерева и освящен на гробе Господнем в день схождения Благодатного огня. Не снимай его, Георгий! Ступайте с миром.
И уже когда Пётр выходил из кабинета Макария как услышал:
— Год у тебя точно есть, за два не поручусь, государь.
Глава тридцать первая