Он постоянно рассуждал о том, как большевики перестроят всю жизнь в России, и, может быть, даже успеют и в Европе вызвать социальную революцию. В последнем, впрочем, он не был уверен, так как не сомневался, что советская власть не вечна.
– Нас не могут не прогнать. Слишком уж мы мешаем буржуям. Слишком большой тарарамбам сделали, – не раз говаривал он мне.
Не проходило вечера, чтобы Мануильский не восхвалял и не превозносил Ленина. По его словам, гениальнее «Ильича» не было человека в истории.
– Подумайте только, в какую мы эпоху живем. Являемся свидетелями и участниками гениального осуществления гениального учения Маркса. Результаты должны, конечно, быть потрясающие.
Они действительно вышли потрясающие. Сообразительный и быстрый мужицкий ум Мануильского этого не может не понимать теперь. Но, вероятно, не всякому легко отказаться от своего положения и признаться в своих заблуждениях.
Во время обеда Мануильский обыкновенно сидел рядом со Сталиным и всегда ему что-нибудь оживленно рассказывал. А Сталин молча слушал или отделывался короткими репликами. Но все же было ясно, что они не впервые вместе и что им не надо много говорить, чтобы понимать друг друга. Наоборот, Раковский редко вел застольные беседы со Сталиным. Он точно избегал его или, вернее, не удосуживался с ним разговаривать. Раковский держался как-то особняком, не расставался со своим большим темно-желтым портфелем и вид имел озабоченный и важный. Он, конечно, был преисполнен важностью своей миссии – разделить чужую страну на две части.
Через несколько дней после того, как мы вселились в здание дворянского собрания, его большой пустой зал оживился и наполнился народом. В нем собрался съезд народных учителей, конечно, организованный большевиками.
Мануильский выступил с приветственной речью. Он говорил о столетнем юбилее Карла Маркса и обещал учителям, что они скоро заживут счастливой жизнью.
Из выступлений на этом съезде запомнились только два. Священник в рясе проклинал царский режим, при котором, по его словам, дворянство умышленно держало народ в темноте. С особой яростью он нападал на кн. Н. Долгорукова [327]. Как хорошо известно, кн. Долгоруков был горячим сторонником развития дела народного образования. Советизировавший священник [328] делал вид, что он этого не знал, и возлагал все надежды на советскую власть. Слушали его молча.
Долго молчали они также, когда на трибуне появился Раковский, но, наконец, не выдержали и после какой-то революционной фразы, произнесенной с резким акцентом, со всех сторон послышались крики: «Отправляйтесь к себе в Румынию!»
Раковский не ожидал таких реплик и, обозвавши курских народных учителей контрреволюционерами, быстро ушел из зала заседаний.
После этого немолодого священника вышел молодой почти безусый учитель и начал громить советскую власть. По заблестевшим глазам слушавших я сразу понял, что в зале у него много сторонников. Устроители не ожидали такого выступления, растерялись, и смелого оратора несколько минут никто не прерывал. А потом большевики опомнились, повскакали с мест, начали вопить и оратору пришлось оставить трибуну.
Он быстро проходил мимо меня по боковому проходу залы, когда я расслышал дружеское предостережение:
– Вася, смывайся поскорее.
– Ничего, не тронут, – сказал он, немного бравируя. Но сейчас же покинул зал.
Я не знаю, что с ним сталось потом.
Вечером, когда мы уже потушили электричество и собирались спать, Мануильский сказал мне:
– Черт их подери, как худо у них был организован съезд. Как же можно было выпускать такого господина. На местах еще не умеют как следует устраивать собрания и дирижировать ими. А это совершенно необходимо. Без этого диктатура пролетариата полетит в тартарары. Ну, ничего, ЦК партии их постепенно этому научит, и будут все думать как один. Ведь все равно лучше не придумают, чем Маркс и мы, его последовательные ученики.
Город Курск жил своей жизнью, упорно стараясь делать вид, что ничего особенного не произошло и что советская власть является каким-то проходящим обстоятельством.
Частные лавки еще были открыты, рестораны тоже. Церквей в городе еще никто не закрывал. Шла Страстная неделя [329]. Народ ходил в церковь. Все, казалось бы, идет своим порядком. Правда, вооруженные матросы разъезжали по городу.
Они, вероятно, кого-то вылавливали, но не очень усиленно. Массового террора в Курске еще не было.
В городе шла ликвидация частей старой армии. В местной советской газете появилось объявление в траурной рамке о роспуске одного из полков сорок четвертой дивизии. Судя по тексту, оно было составлено офицерами, но в то же время составители написали что-то невнятное о расчищении дороги для новой жизни. Это новое действительно появлялось. В Курске впервые мне пришлось увидеть русские части Красной армии. Кажется, их формировал Подвойский. Это был уже не сброд Красной армии, а настоящие воинские части. Одинцов ими остался доволен.
«Такими можно командовать», – заметил он.
Принимал парад Раковский. Он стоял в автомобиле, а мимо него дефилировали красноармейцы. Затем их расставили полукругом, и Раковский произнес речь. Говорил иностранец на довольно хорошем русском языке. Тяжко было это зрелище.
Если бы только куряне знали, что с ними будет через год!
Сталин разговляется
Приближалась Пасха. В тот год она была 5 мая нового стиля. Все печальнее гудел звон страстной недели. Замелькали на улицах свечки Великого четверга [330]. Народ входил и выходил из церквей. А советская делегация продолжала сидеть в здании дворянского собрания, ожидая вестей, не то из Москвы, не то из Киева. В общем, вести должны были прийти, конечно, не прямо, но