Никакой санобработки, обещанной «белым халатом», мы не прошли, а ручной клади у пленных, назвавшихся строителями, не было. В бараке мы застали голые деревянные нары и нескольких польских евреев, большинство было на работах. Передав нас Бжецкому, одному из капо лагеря, вахман ушел. Никакой обещанной «столовой» тоже не было, из «полевой кухни» нас покормили остатками супа, сваренного на завтрак.
Вечером в день приезда я вышел из барака вместе со столяром Семеном Лайтманом, с которым подружился в минском лагере. Семен стал моим ближайшим другом. Он, коммунист из Варшавы, помимо идиша и польского языка хорошо знал немецкий и русский. Как агитатор Семен был незаменим, имел опыт подпольной работы, полгода провел в польской тюрьме «за распространение запрещенной литературы». Его настоящее имя Шломо, но в Минске он назвался Семеном. Так все мы к нему и обращались, так я буду называть его в дневнике.
Выйдя из барака, мы присели на бревна неподалеку от входа. Вскоре к нам подошел человек лет сорока, у него были узкое лицо и внимательные глаза. Одет в темный костюм и светлую сорочку. Меня, помню, удивило, как он умудряется сохранять элегантность в условиях лагеря. Это был польский еврей Леон Галлахер. Он хотел с нами познакомиться и заговорил на идиш, который я понимал плохо (в нашей семье с детьми говорили только по-русски). Отвечал Леону Лайтман.
— Спроси, откуда этот запах палёного, — сказал я Семену.
— Не смотрите туда, это запрещено. Там горят трупы приехавших с вами товарищей, — по-польски ответил Галлахер, глядя на меня.
Я понял ответ, но не поверил ему.
— Не может быть… — вырвалось у меня.
— Може, пан офицер, — бесстрастно произнес Галлахер.
24 сентября, следующий день после приезда.
После утреннего построения бригадиры повели своих работников в мастерские, а оставшиеся перестроились в колонну по четыре и под конвоем пошли к воротам. Старшим у «строителей», был парень лет 25 родом из Польши по имени Моник, до войны он работал десятником на стройках. Конвой наш состоял в основном из западных украинцев призывного возраста, недавних солдат РККА, попавших в плен или перебежавших к немцам целыми взводами. Команды советским военнопленным они выкрикивали на суржике, который казался им русским языком. Командовал конвоем обервахман Иван Демчук, узники прозвали его Иван Грозный. Все вахманы, выслуживаясь перед немцами, всячески демонстрировали свирепость по отношению к нам, а Демчук — особенно.
На участке, куда нас привели, одним раздали топоры, чтобы подрубать деревья, другим — двуручные пилы: распиливать поваленные стволы. Охрана оцепила участок и направила автоматы на нас. Прозвучало распоряжение: всем, кто захочет отойти оправиться, нужно сперва положить орудие труда. Еще бы, ведь теперь все мы были вооружены… К полудню пришел в сопровождении солдата обершарфюрер, иначе — фельдфебель СС Карл Френцель. Он явился посмотреть, как работают «новенькие», и преподать нам урок. Некоторое время он наблюдал, как лагерник-«голландец» безуспешно пытается расколоть выкорчеванный пень. Потом достал из сапога плетку с кожаным ремешком и принялся стегать «голландца», а тот, не поднимая головы, старался разрубить пень, но дело пошло еще хуже. Френцель посмотрел по сторонам, кивнул в мою сторону и что-то сказал солдату. Тот крикнул мне: «Господин обершарфюрер тебя зовет». Я за время плена значительно улучшил свой школьный немецкий. Когда я подошел, Френцель распорядился: «Расколи этот пень за 5 минут». Я взял топор, быстро осмотрел пень и сперва перерубил все корни, потом перевернул срезом вниз и стал колоть под углом слева и справа, вырубая древесину там, где её меньше. Френцель достал часы на цепочке, поднял крышку и наблюдал за моей работой. Когда я закончил, он сказал: «Зеер гут!» — захлопнул крышку часов и протянул мне начатую пачку сигарет: «Нэм!» То есть: «Возьми!» Мне не хотелось брать у него подачку.
— Спасибо, но я не курю этот сорт, — ответил я по-немецки.
Френцель сказал солдату: «Смотри-ка, — он выбирает сорт!» Они громко рассмеялись и ушли. Я заметил, что на «старых» лагерников все это произвело впечатление.
Собибур составлял в периметре примерно 400 на 600 метров и был обнесен четырьмя рядами колючей проволоки под током. Высота проволочного ограждения — не менее трех метров. Между вторым и третьим рядом ходили часовые, полоса шириной в 15 метров между третьим и четвертым рядом проволоки минирована. Дальше шел ров, заполненный водой, и за ним — еще одно проволочное ограждение.
Внутреннее пространство лагеря делилось на три зоны или сектора. В первой зоне стояли женский и мужской бараки для заключенных и мастерские: механическая, столярная, две сапожные и швейная. Одна сапожная мастерская предназначалась для обслуживания охранников (дезертиров из Красной Армии), остальные мастерские обслуживали эсэсовцев. Поодаль находились дома эсэсовцев и казарма охраны.
Во второй зоне находились склады, куда из эшелонов поступали наиболее ценные вещи перед отправкой в Германию, там же стоял парикмахерский барак, где обреченных женщин стригли, чтобы использовать волосы для набивки матрацев. Вторая зона отделялась от третьей проволочным ограждением, проход из одной в другую был замаскирован хвойными ветками. Этот проход-коридор немцы называли «дорога в рай».
В третьей зоне стояло сооружение типа ангара с железными воротами, так называемая «баня», где людей удушали газом. В этой же зоне жила команда заключенных, которые выносили и сжигали трупы. Эту команду время от времени уничтожали и набирали вновь: психика долго не выдерживала такой «работы». Все, кто попадал в 3-ю зону, оттуда уже не возвращались.
В сентябре 1943 г. в лагере, по оценке его старожилов, находилось не менее шестисот заключенных: примерно 450 мужчин и 150 женщин. Это без тех, кто постоянно находился в третьей зоне, с ними не было никакой связи. Лайтман, благодаря знанию идиш, ставший со временем связным между мной и группой Галлахера, рассказал такую историю. Один заключенный, работавший на кухне, догадался, что вахманы приходят за судками с едой для узников из третьей зоны. Он проследил, куда они относят судки, откуда их приносят пустыми, и сделал вывод. После этого в кусок хлеба, предназначенный в третью зону, он вложил записку на идиш: «Братья, что вы делаете? Сколько вас там?» Ответ пришел наклеенным внутри кастрюли: «Ты не должен спрашивать. Мы — похоронная команда, нас полторы сотни человек».
Составы с евреями приходили на тупиковую станцию Собибур не менее одного раза в неделю. При этом население первой и второй зон лагеря за те три недели, что я там был, не увеличивалось. Всех приехавших