После его ухода из мастерской вышел Шубаев и спокойным шагом направился в мою сторону. Я встал и ушел в тамбур. Там Саша протянул мне револьвер Ноймана: «Первое оружие — тебе!» Мы молча обнялись, и он ушел: в мастерской ждали еще двоих эсэсовцев.
Позже я узнал, что выполненное каллиграфическим почерком письмо с изысканным, как в лучших европейских ателье, приглашением на примерку написал коменданту лагеря берлинский портной Исаак Гойхман. Когда Нойман вошел, старший портной Юзеф, излучая радушие, поспешил навстречу с кителем в руках. Проходить внутрь мастерской Нойман отказался, и Юзефу стоило немалого труда развернуть клиента спиной к подсобке, где прятался Шубаев с топором для колки дров. На это ушло более двух минут. Расстояние межу подсобкой и местом, где стоял Нойман, — более трех метров, комендант мог обернуться, услышав шаги позади себя, поэтому Саша снял сапоги и вышел из подсобки босиком. Первый удар обухом топора по затылку был неудачным, скользящим. Нойман закричал, лошадь услышала крик и встала на дыбы. Вторым ударом Шубаев проломил коменданту череп. Труп за ноги — раздробленным затылком по полу — затащили в подсобку, закидали тряпьем. Кровь и мозги быстро вытерли, следы на полу присыпали песком. Парадный китель покойника Юзеф бережно повесил на плечики на самое видное в мастерской место, как символ свершившейся мести.
16.00. Следующим в 1-м секторе был Грейтшус. Я видел, как он вошел в сапожную мастерскую, где его ждали Вайспапир и Лернер. Вскоре туда же зашел разыскивавший своего начальника вахман-фольксдойче Клятт.
К портным после Клятта зашли с интервалом в 10 минут еще два немца.
Никто из них оттуда не вышел. Мальчики-посыльные подтвердили мне, что ликвидация в мастерских прошла успешно.
Время — 16.20. Борис Цыбульский, оставив старшим Леона, пришел и доложил о выполнении задания. Я велел ему сказать Лайтману, что четверо немцев в секторе-2 убиты, а самому не возвращаться, а остаться в столярке-1: вооруженные люди понадобятся здесь.
Я смотрел на часы и не верил своей удаче: у нас в 1-м секторе уничтожено пятеро фашистов, прибавляем сюда сектор-2 — девять немцев убиты! Никто до сих пор не поднял тревоги. Два немца находятся в Норд-лагере, помешать нам они не смогут. Еще двое в гараже, нужно будет направить туда надежных людей перед построением.
Но где же Френцель?! Он-то почему не откликнулся на приглашение Сойфера?
В 16.25 на площади появились трое: вернувшийся из Норд-лагеря Бжецкий, старший капо Шмидт и унтер-офицер Гаульштих.
Из столярки-2 навстречу им буквально выкатился Лайтман, приблизился и заговорил с немцем. Он сделал приглашающий жест, после чего Гаульштих и Лайтман направились в мастерскую. Капо Шмидт двинулся было за ними, но Бжецкий взял его за руку выше локтя и удержал, а затем, не отпуская, повел в противоположную сторону, к мужскому бараку.
В 15.30 я попросил Розенфельда войти в столярку-1 и позвать Сойфера.
— Срочно пригласи сюда Люси, — велел я посыльному.
От Розенфельда, коротко переговорившего с Лайтманом, я узнал, что Семен пригласил Гаульштиха в мастерскую «для совета», — в тот момент собирали шкафчики для офицерской столовой. Капо Шмидт двинулся было за ними, но догадливый Бжецкий удержал его. В мастерской Лайтман (топор, обернутый тряпкой, был наготове) лично разделался с эсэсовцем, отомстил за погибших жену и дочерей. Гаульштих стал десятым, кого нам удалось уничтожить.
15.35. Люси вбежала с сияющим лицом: «Ты хотел меня видеть?»
Мы вышли в тамбур, и я рассказал ей — единственной, кто не участвовал, — что восстание началось, и через два часа мы будем на свободе. Она заплакала и бросилась мне на грудь.
— Почему ты плачешь?
— Как мне не плакать — она отстранилась и смотрела на меня влажными от слез, смеющимися глазами. — Как мне не плакать? У меня же роман с женатым мужчиной. Вот я и плачу!
— Люси, дорогая моя, ты с ума сошла! Сейчас не до этого! Надо жизнь спасать, об этом думать…
— Не могу о тебе не думать. Я так рада, что вижу тебя. Мы впервые встречаемся здесь, в новом месте, а раньше — только перед нашим проклятым бараком…
— Люси, послушай меня! Я тебя позвал, чтобы предупредить, а не отношения выяснять. Иди к себе и переоденься в теплую одежду, которую получила от Леона. Твоя мама тоже пусть переоденется. Ни-че-го ей не объясняй, ни-ко-му — ты слышишь меня? — никому ничего не говори! Жди сигнала к построению. Там мы увидимся. Ну всё, не теряй времени!
Она подошла к двери, повернулась и сказала: «Нет, мы увидимся раньше. Я так рада, что ты решился на такое… И что ты выбрал меня».
Я вернулся из тамбура к своему наблюдательному посту с неспокойным сердцем. Произошло то, чего я боялся: Люси воспринимает наши отношения, как роман, она влюблена со всей пылкостью ее возраста. Этого я не хотел: «играть» на ее чувствах. Но если говорить правду самому себе, она ведь мне небезразлична… Черт, об этом ли сейчас, когда на волоске жизни сотен людей?!
Соседи по мастерской, семеро столяров, видели, что ко мне весь день приходили люди, я, что называется, «вел переговоры», а потом еще уединился в тамбуре с девушкой… Мне было всё равно, что они думают, лишь бы не мешали. Они явно чего-то ожидали, переглядывались между собой и молча работали, делая вид, что ничего не происходит. Не задавали нам с Розенфельдом вопросов, вели себя так, словно не замечают нашего присутствия. И нас это устраивало.
Не прошло и пяти минут, как Люси вновь вбежала в столярку. В руках у неё были метла и какой-то свёрток.
— Ты решила улететь отсюда на метле?
Мужчины вокруг нас слышали эти слова, сказанные по-немецки, но не прекратили работу. Они, по-видимому, уже ничему не удивлялись.
Люси засмеялась и бросила метлу в угол.
— Нет, я надеюсь уйти отсюда вместе с тобой. Метлу взяла