Он снова позвонил в больницу и попросил соединить его с дежурной сестрой. К его удивлению, телефон ответил ему голосом Гранера. Значит, можно было звонить прямо Элии? Но ведь звонки должны его беспокоить. Нет, даже со смертоносной опухолью в голове он все еще не хочет выходить из игры, все еще делает свой бизнес.
— Как ты себя чувствуешь?
— А вы как, дядя?
Реально вопрос мог означать: «Где же вы?»
— Все же, как ты себя чувствуешь?
— Никаких перемен. Я думал, вы приедете меня проведать.
— Я буду у тебя очень скоро. Мне ужасно жаль, но ведь всегда так: когда особенно спешишь, что-нибудь как назло задерживает. Это уж обязательно.
— Вы вчера уехали, а мы не все еще обсудили. Нас отвлекли Анджела и другие неразрешимые проблемы. А ведь я хотел кое о чем расспросить вас. Про Краков. Про старое время. И между прочим, я рассказал о вас тут одному врачу из Польши. Я похвастался, что вы мой дядя. Он очень хотел бы почитать ваши статьи для польских газет о Шестидневной войне. У вас есть копии?
— Конечно, сколько угодно. Только дома.
— А вы не дома сейчас?
— Нет, не дома.
— Может, вы захватите с собой вырезки из газет? Заглянете по дороге домой и привезете?
— Конечно, конечно, но я бы не хотел терять время.
— Мне, возможно, придется спуститься вниз для анализов.
Нельзя было понять, какие обертоны звучали в голосе Элии. Способность Сэммлера к толкованию что-то не помогала. Ему стало не по себе.
— А времени у нас достаточно, — сказал Элия. — Времени хватит на все.
Это прозвучало странно, и тон был непривычный.
— Правда?
— Конечно, правда. Хорошо, что вы позвонили. Совсем недавно я пытался позвонить вам. Но никто не отвечал. Вы ушли из дому рано.
Сэммлеру было до того не по себе, что это как-то повлияло на его дыхание. Длинный и тощий, он сжимал телефонную трубку, сознавая, что лицо его выражает тревогу и страх. Он молчал. Элия сказал:
— Анджела тоже едет сюда.
— Я скоро буду у вас.
— Да, да. — Элия как-то странно растягивал даже односложные слова. — Так что же, дядя?
— Значит, до свидания?
— До свидания, дядя Сэммлер.
Сэммлер стал стучать в стекло в надежде привлечь внимание Шулы. Она казалась особенно белолицей среди переливчатой пестроты цветов. Его примавера. Вокруг головы ее была повязана темно-красная косынка. Она всегда покрывала голову, вероятно, страдая от мысли, что волосы ее недостаточно густые. Похоже, что в цветах ее восхищала именно пышность, щедрая мощь, многоцветность. Видя, как дочь бродит среди качающихся на ветру белокурых нарциссов с приоткрытыми желтыми зевами, отец поверил, что она и впрямь влюблена. По наклону ее плеч, по изгибу подкрашенных оранжевым губ он увидел, что она приготовилась к тоске неразделенной любви. Доктор Лал был не для нее: ей никогда не прижать к своей груди его голову, его мохнатую густую бороду. Люди очень редко тоскуют по тому, что доступно, — вот в чем истинная жестокость. Он распахнул французское окно.
— Где же расписание? — сказал он.
— Я не могу его найти. Гранеры ведь не ездят поездом. Да и ты, в любом случае, быстрее доберешься до Нью-Йорка с Эмилем. Он тоже собирается в больницу.
— Надеюсь, он не будет ждать Уоллеса в аэропорту. Сегодня это было бы некстати.
— Почему ты сказал про доктора Лала, что он всего лишь маленький волосатый человечек?
— Надеюсь, у тебя нет в нем личной заинтересованности?
— А почему бы нет?
— Он тебе совершенно не подходит, я ни за что не дам согласия.
— Почему не дашь?
— Ни за что. Какой из него может получиться муж для тебя?
— Потому что он азиат? Не может быть, чтобы у тебя были такие предрассудки. У кого угодно, только не у тебя.
— Дело не в том, что он азиат. В экзотических браках есть много преимуществ. Предположим, что твой муж скучный человек, — потребуется гораздо больше времени, чтобы это обнаружить, если он говорит по-французски. Нет, просто из ученого не может выйти хороший муж. Шестнадцать часов в лаборатории, все мысли в науке. О тебе он будет забывать постоянно. Тебе это будет обидно. Я не могу этого допустить.
— Даже если бы я его любила?
— Ты ведь воображала, что любишь Эйзена. « — Он меня не любил. Во всяком случае, недостаточно, чтобы простить мне мое католическое воспитание. И я ни о чем не могла с ним разговаривать. Кроме того, он ужасно груб в сексуальном смысле. Есть вещи, которые я не хотела бы тебе рассказывать. Но поверь, он человек отвратный и вульгарный. Сейчас он в Нью-Йорке. Если он только приблизится ко мне, я его убью.
— Ты поражаешь меня, Шула. Ты что, и вправду могла бы убить Эйзена? Как — ножом?
— Или вилкой. Я часто жалею, что позволяла ему бить меня в Хайфе и никогда не давала ему сдачи. Он иногда бил меня очень больно, и мне бы следовало защищаться.
— Главное, ты должна в будущем не повторять прошлых ошибок. А я обязан ограждать тебя от бед, которые способен предвидеть. Это мой отцовский долг.
— А что, если я и вправду полюбила доктора Лала? Это я первая его нашла.
— Соперничество — неуважительная причина. Шула, мы с тобой должны заботиться друг о друге. Как ты принимаешь близко к сердцу мой труд о Герберте Уэллсе, так я принимаю к сердцу твое счастье. Марго — существо гораздо менее уязвимое, чем ты. Если человек типа доктора Лала даже не будет замечать ее в течение недель, погруженный в свои мысли, ее это не заденет. Разве ты не помнишь, как Ашер иногда разговаривал с ней?
— Он кричал, чтобы она заткнулась.
— Верно.
— Если бы мой муж так обращался со мной, я бы не смогла этого вынести.
— Вот видишь. Уэллс тоже считал, что люди науки не могут быть хорошими мужьями.
— Не может быть!
— Мне помнится, я где-то читал подобное высказывание.