Я достал блокнот — предусмотрительно взятый из дома. Написал: первый — здоровый, укол пять кубиков. Второй — здоровый, сначала убит, потом укол 5 кубиков. Отложил блокнот.
Остальные, — те, кто умирали, не сопротивлялись. Я делал уколы, Олег стрелял. Я записывал: второй — гангрена, третий — глаз, четвёртый — голова. Время, доза, состояние. Потом приковали всех к трубам. Цепи едва хватило.
Вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой. Олег уже курил. Протянул мне пачку. Я взял, отвернулся, прикурил. Когда поднял глаза, напротив снова стоял карлик, так же выставив перед собой руку с поднятым большим пальцем. Я мигнул, он исчез.
Глава 4
Мы вернулись в госпиталь. Олег заглушил мотор у крыльца, я взял кейс, и мы пошли внутрь. В коридоре было тише, чем обычно. Раненые спали или просто лежали с закрытыми глазами, сёстры передвигались бесшумно, стараясь никого не тревожить.
Аня сидела в сестринской, что-то писала в толстом блокноте. Увидела нас, отложила ручку.
— Есть будете? — спросила она.
Я кивнул. Она вышла, через минуту вернулась с двумя мисками. Картошка, тушёная с мясом, кусок хлеба, кружка травяного чая. Мы сели за стол, принялись есть молча.
За тонкой перегородкой разговаривали сёстры. Я не вслушивался, но слова сами летели в уши.
— Перевязочного почти не осталось. Сегодня последнее стерильное достали, а завтра чем перевязывать будем?
— Тем же. Стирать, кипятить, и снова. Другого выхода нет.
— Спирт тоже на исходе, самогон, и тот почти кончился…
Я отодвинул миску, есть перестал. Олег тоже отложил ложку.
За перегородкой продолжали:
— А раненых меньше не становится. Вчера пятерых привезли с разбора завалов. Двое более-менее, одному ногу оторвало, второй без руки, третий — головой ударился, не приходит в себя.
— Чем лечить будем?
— Молитвой, — голос прозвучал устало. — Или чудом.
Я сидел, смотрел на недоеденную картошку. Мысли крутились вокруг одного: мир «Пятёрочки». Тот, где я нашёл консервы, сигареты, батарейки. Там были магазины. Аптеки. Лекарства. Много. Всё, что нужно. Не разграблено, не тронуто. Только радиация.
Я вспомнил, как зашкаливал дозиметр. Как меня, при всем моем иммунитете штормило, и как я пил таблетки чтобы снять последствия. А обычные люди? Если привезти лекарства оттуда, они будут радиоактивными. Можно ли их использовать? Или они убьют быстрее, чем вылечат?
Я поднял голову. За перегородкой стихли. Аня сидела напротив, смотрела на меня.
— Что? — спросила она.
— Думаю, — ответил я.
В этот момент дверь открылась. Вошёл доктор. Пожилой, лет под шестьдесят, в замызганном халате, с усталым лицом. Я знал его — Иван Петрович, хирург из последних «переселенцев».
— Аня, у вас есть… — начал он, увидел нас, остановился. — Простите, не помешал?
— Садитесь, Иван Петрович, — сказала Аня, пододвигая стул. — Конечно не помешаете.
Он сел, выдохнул тяжело. Видно было, что человек устал до предела, но держится.
— У меня вопрос, — сказал я. — Вы как врач, может, подскажете.
— Слушаю, — он повернулся ко мне.
— Если принести из зараженного радиацией мира лекарства, можно ли их использовать?
Иван Петрович помолчал. Потом спросил:
— Насколько сильная радиация?
— Раз в сто выше нормы.
Он кивнул, почесал подбородок.
— Абсолютно точно что лекарства, которые хранились в такой среде, сами становятся источником излучения. Флаконы, ампулы, упаковка — всё впитывает. Если ввести такой препарат человеку, он получит не только лекарство, но и дозу радиации. Вопрос в том, насколько это критично.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Если человек уже облучён, если он умирает от лучевой болезни — дополнительная доза может его добить. Если он здоров, но нуждается в лечении, — тут сложнее. Некоторые препараты, например, антибиотики, в жидкой форме могли испортиться, стать токсичными. Но если это таблетки в герметичной упаковке, если упаковка не повреждена, шанс, что они сохранили свои свойства, есть. Но риск остаётся. Всегда.
— А как проверить? — спросил я.
— Лабораторно. Но у нас нет такой лаборатории. Нет реактивов, нет оборудования. Мы можем только пробовать.
— На ком?
Он посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, серьезный.
— На ком-то, кому терять нечего. Или на себе.
Я кивнул. Понял.
— Но если препараты не в жидкой форме, — продолжил он, — если это таблетки, мази, порошки в герметичной упаковке, если упаковка не нарушена, можно попробовать их обработать. Протирка спиртом, выдержка на воздухе. Часть радиации уйдёт, хоть и не вся. Идеального решения нет.
Он встал, потянулся.
— Я бы сказал, что риск оправдан, если альтернатива — смерть. А у нас альтернатива именно такая. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать от ран, от инфекций, от того, что нечем перевязать. Спирт на исходе, бинты кончаются. Антибиотиков нет. Я сегодня ампутировал парню ногу. Чем? Ножовкой по металлу. Анестезии не было. Он орал так, что стёкла дрожали. Если бы у нас были обезболивающие… — он махнул рукой. — Я не знаю, насколько это реально, но если есть шанс привезти хотя бы зараженные лекарства — надо пробовать.
Он вышел. Мы остались сидеть молча. Аня смотрела на меня, Олег — в стену.
— Поехали. — сказал я Олегу, поднялся, взял кейс, и вышел на крыльцо. Он за мной.
— Будешь? — Олег протянул помятую пачку.
— Давай. — взял я сигарету, и не закуривая, сел за руль.
Олег занял место рядом, доставая из кармана зажигалку.
— Хочешь попробовать? — прикурив, спросил он, протягивая огонек мне.
— Ну а что еще делать? — затянулся я и завел двигатель.
— Вместе пойдем? — спросил он.
— Пока нет, — сказал я, выкручивая руль, — пока твоя задача за генератором следить, за бензином.
Олег кивнул.
— Долго?
— Не думаю. Гляну сначала одним глазком и вернусь.
Мы выехали за периметр. Я свернул с дороги, спустился в ложбину. Здесь нас не было видно ни со станицы, ни с дороги. Только степь, кусты чилиги да серое небо.
Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.
— Смотри, — сказал я, доставая прибор. — Запомни, как подключать.
Он подошёл ближе, смотрел внимательно. Я показал, куда вставлять кабель, какой тумблер включать, как выбирать частоту.
— Если я не вернусь, — сказал я, — ты должен уметь открыть портал сам. Генератор заправь, вот канистры.
Он кивнул, ничего не сказал.
Генератор затарахтел, прибор