Я смотрел и чувствовал какой-то странный, щемящий диссонанс. Мы хоронили мёртвых, а живые уже ковали новое оружие. Так было всегда. Так будет всегда. Война не ждёт, пока мы оплачем всех, кого потеряли. Она требует нового металла, новых стволов, новых колёс. И мы даём ей это. Потому что, если не мы — то кто?
Усталость навалилась внезапно. Я отошёл от площадки, присел на какой-то ящик, прислонившись спиной к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали, в голове гудело. Я достал сигарету, закурил, глядя на солнце. Дым смешивался с пылью и гарью, поднимался в синее небо.
А потом мир качнулся.
Даже не так — он просто исчез. Стена, ящик, запах сварки — всё смыло невидимой волной, и я оказался не на пустыре, а в театре. Старом, пыльном, с облупившейся позолотой на балконах и потрёпанным бархатным занавесом. Я попытался встать — не получилось. Тело было чужим, тяжёлым, прибитым к креслу.
— Ну что, дождались, — раздался голос откуда-то сверху.
На балконе, свесив ноги, сидел карлик в пёстром колпаке с бубенцом. Рядом с ним, паря в воздухе, замерло полупрозрачное существо в балахоне. От него исходил слабый, фосфоресцирующий свет.
— Спектакль начинается, — сказало существо, и занавес медленно пополз в стороны.
На сцене ничего не было. Только темнота и тишина.
— Смотри, — приказал карлик.
Темнота начала светлеть. Я увидел карту. Живую, дышащую. Двенадцать огоньков, связанных тонкими, едва заметными нитями, пульсировали в пустоте. Еще один, тринадцатый, — слепил, как маленькое солнце.
— Тринадцать, — голос существа звучал торжественно и печально. — Все разные, все уникальные. Все живые. Когда-то были.
— А теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Теперь остался один, — карлик спрыгнул с балкона, приземлился рядом со мной. — Один живой мир.
— А остальные? — я показал на тусклые огоньки.
— Умирают, — сказало существо. — Медленно, но верно. Как деревья в засуху. Как цветы без воды. Как…
— Как розы без садовника, — перебил карлик и вдруг заговорил быстрее, горячее: — Представь, что ты садовник. У тебя есть тринадцать кустов роз. Самых редких, самых красивых. Ты ухаживаешь за ними, поливаешь, обрезаешь. А потом появляется зараза. Какая-то гадость, которая жрёт корни. И ты пытаешься спасти, лечишь, ищешь средство. А они всё равно гибнут. Один за другим. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я, хотя не понимал ничего.
— Не понимает, — вздохнуло существо. — Я же говорил, с ним надо иначе.
— А что иначе? — карлик дёрнулся, бубенец на колпаке жалобно звякнул. — Я ему про розы, про садовника. Красиво же, понятно!
— Ему нужен не садовник, — существо опустилось ниже, его балахон колыхнулся, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ему нужно знать, что он — садовник. Что эти розы — его розы. И если они умрут, ему негде будет больше сажать.
— А он не знает, что он садовник, — карлик скривился. — Он вообще ничего не знает. Он думает, он обычный человек. Который просто не умирает.
— Но это же неправда, — существо повернулось ко мне, и хотя лица под капюшоном не было видно, я чувствовал тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Ты не просто не умираешь. Ты меняешься. Ты становишься тем, кем должен быть. Тем, кто может пройти там, где другие сгорят. Тем, кто может увидеть то, что другие не заметят.
— Я ничего не вижу, — сказал я. — И не понимаю.
— Потому что с тобой надо проще, — карлик сплюнул и вдруг начал меняться.
Расти, выпрямляться. Колпак съехал набок, превратился в вязаную шапку, пёстрый наряд расплылся, стал старым спортивным трико с вытянутыми коленями. Бубенцы на шапке трансформировались в кисточки, а кривые ноги выпрямились, обулись в шлёпанцы на босу ногу.
Передо мной стоял Серёга. Местный хулиган из моего детства, которого все знали, но никто не боялся, потому что всё, что он придумывал, обязательно выходило ему боком. Например однажды он пытался взорвать петардой общественный туалет и едва не утонул в дерьме.
— Слышь, — голос у него был сиплый, скрипучий. — В натуре, ты чё, не врубаешься? Огни эти, короче, горят. Один за одним — типа заражение такое, понимаешь? Зараза, которая жрёт всё подряд.
— И что?
— А то, этот яркий — последний, который не сгорел, — Серёга почесал пузо сквозь растянутую майку. — Но его тоже начнут жрать, если дыру не закрыть.
— Дыру?
— Ну типа, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Щель, через которые всякая хрень лезет. Все они оттуда, погорельцы типа. Сваливают, короче, пока не сгорели. Как крысы, понимаешь? А яркий который — последний корабль, который ещё не тонет. И если его не защитить…
— Он утонет, — сказал я.
— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу, довольный. — Дошло наконец.
— Не совсем, — существо снова заговорило, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты должен не просто защитить. Ты должен закрыть. Навсегда. Чтобы никто больше не мог прийти. Ни оттуда, ни отсюда.
— А как? — спросил я.
— Найди то, что их связывает, — существо замолчало, будто подбирало слова. — Источник. Его след. Найди его — поймёшь, как закрыть дыру.
— Короче, найдёшь эту хрень, которая всё соединяет, и вырубишь её, — перевёл Серёга.
— И где искать?
— Везде, — ответило существо. — Где ты уже был, и где еще не был.
— Не был? — переспросил я.
— Ищи те места где ткань ещё не порвалась, — существо подплыло ближе. — Найди их. Пройди через них. Пойми, что их связывает. И закрой.
— А если не найду?
— Тогда всё сгорит, — просто сказало существо. — И тебе некуда будет бежать.
— Потому что ты, в натуре, теперь тут главный, — добавил Серёга, почесывая затылок. — Твоё тело мутировало, ты почти неубиваемый. Ты быстр, силён, живуч. Ты, считай, почти такой же крутой как я во дворе, типа бог этого мира.
— Какой бог? — я усмехнулся. — Я обычный человек.
— Обычные люди, блин, с пулей в голове не встают, — Серёга наставительно поднял палец. — И вообще, ты видел,