— С вашим природным интеллектом, образованностью и врождённой склонностью к точным наукам, Герасим Аскольдович, обязательно дослужитесь до маршала, ну если не до маршала, то до генерала наверняка! — стараясь придать беседе доверительные нотки, убеждал его старый седой полковник, у которого тотально горел план по набору в вуз.
— Генерал, это как у монахов-иезуитов? — шутливо поинтересовался Гера и на следующий день подал документы на физфак БГУ.
В школе, к удивлению учителей и одноклассников, он прекрасно справлялся и с точными науками, и с гуманитарными дисциплинами. Но особую любовь он испытывал к физике и астрономии, за что общепризнанный интеллектуал Виктор Семёнович Громов, преподававший оба предмета, прилюдно демонстрировал к одарённому юноше своё расположение и в первых рядах отправлял на физико-математические олимпиады и конкурсы. Гере — единственному из белорусской столицы — даже посчастливилось побывать на международной олимпиаде в Болгарии, откуда он привёз диплом первой степени и прославил школу на всю страну.
Потом о выборе вуза он тысячу раз пожалеет. И не из-за того, что учёба поначалу будет даваться тяжело (эти трудности он быстро преодолеет), а потому что на первом курсе он безнадёжно влюбится в Полину Добриян из параллельного потока и, навсегда потеряв покой, ввергнет себя в пучину мучительных душевных страданий. Будет тенью ходить за этой, на первый взгляд, неказистой худенькой девчонкой со смешными рыжими хвостиками, непонятного — то ли зелёного, то ли серого — цвета глазами и курносым носиком с золотистой россыпью веснушек. У него не было конкурентов, кто мог бы, как он, разглядеть в ней настоящую красавицу — без лоска и классических форм, с ажурной аристократичностью, проявлявшейся в каждом движении.
Гера был по уши влюблён в эти искрящиеся неземным светом глаза, медь длинных густых волос, стройную породистую стать и неповторимую манерность. И всё у них могло сложиться хорошо, но непреодолимым барьером на пути к счастью молодых были скромность и застенчивость, унаследованные Герасимом от кого-то из родственников, но точно не от родителей — артистов областной филармонии. В мимолётных паузах между вечерними бдениями над конспектами и умными книгами он мечтательно смотрел через оконное стекло в сторону огней её дома и давал себе слово завтра же в перерыве между парами набраться смелости и подойти к ней, признаться в своих чувствах, если на это хватит духу, или хотя бы пригласить в кино, театр, кафе — неважно куда, только бы оказаться с ней рядом. Но наступало утро, пары пролетали одна за другой, и он по-прежнему, встречая Полину в коридоре учебного корпуса, вжимался спиной в стену и провожал девушку кротким влюблённым взглядом. А она проплывала мимо, о чём-то оживлённо болтая с толстощёкой подружкой, будто этот дрожавший курчавый паренёк не существует вовсе и будто стена эта с портретами Исаака Ньютона, Галилео Галилея, Пьера Кюри и Александра Попова не имеет ничего, кроме этих святых для студента физфака ликов.
Так продолжалось изо дня в день с перерывами на выходные и редкие праздники. Но даже тогда он ошивался у её дома, надеясь увидеть любимый профиль в окне на втором этаже или, если особенно посчастливится, встретить её, спешащую за кефиром в ближайший гастроном.
Через год Полина перевелась на философский факультет — и видеть её он стал гораздо реже, разве что по утрам на автобусной остановке. Но от этого его любовь разгоралась сильнее, а безразличие самой красивой на свете, как он считал, и безнадёжно недоступной девушки стало ещё больнее ранить и без того истерзанную любовными муками душу Герасима.
В разгар зимы он неожиданно потерял возлюбленную из виду. Когда её вязаная оранжевая шапочка перестала мелькать ярким пятном в серой толпе на остановке, он продержался два дня, а на третий, наплевав на предэкзаменационные консультации, прибежал к Полине на факультет. Круглолицая девушка Снежана, ошарашенная напором Герасима, сообщила пылкому влюблённому, что её подруга Полина с воспалением лёгких загремела в больницу. Не прошло и часа, как в палате Полины Добриян волшебным образом возник Герасим Норд с литровой банкой малинового варенья и дюжиной горячих пончиков в бумажном пакете.
2
Увидев её — маленькую, сильно похудевшую, с бледным лицом и синими кругами под глазами, лежащую в байковом пёстром халатике на кровати, застеленной серым больничным одеялом, он не смог сдержать бешеное биение сердца, разрывавшегося от жалости к этой беззащитной перед коварным недугом девушке.
Намётанным взглядом он зацепил заголовок книги, которую Полина держала перед глазами: «Основы философии». Увидев удивлённый взгляд девушки поверх очков, парень отрапортовал:
— А вы читали «Феноменологию духа» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля?
Взгляд её из откровенно удивлённого превратился в откровенно недоумевающий. А робость тихони Геры Норда куда-то исчезла, растворилась в этом стоячем, пропитанном медикаментами пространстве или затаилась где-то под высоким потолком в надежде вернуться, как только хозяин даст слабину. Герасим держался достойно. Он словно оседлал факультетскую кафедру и вдохновенно ораторствовал перед восхищённой аудиторией родного физфака. Это он умел делать превосходно.
— Самый запоминающийся в данном труде и вечно вызывающий острые диспуты в философской среде — это четвёртый раздел, содержащий диалектику раба и господина. Но мне больше по душе следующий раздел трактата, связанный с понятием разума: «Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность…»
— Не понимаю, о чём вы… — недоумение на почти детском веснушчатом личике Полины сменилось любопытством. Она поднялась с кровати и села на табуретку, после чего сунула свой учебник под подушку, а очки аккуратно разместила на прикроватной тумбочке между тарелкой с нетронутой давно остывшей кашей и стаканом компота из сухофруктов.
— Я всё о том же! И, прежде всего, о том, что развитие этой формы приводит к становлению морали! — бодро ответил Гера, не выпуская из рук банку варенья и пакет с пончиками. — В связи с этим понятия «удовольствие», «необходимость», «закон сердца», «закон действительности», «бунт индивидуальности» разбираются как безумие самомнения. Важен анализ разума, предписывающего законы, и разума, проверяющего законы.
Гера с радостью и вдохновением джигитовал на любимом коне под названием «фундаментальные науки» и безмерно гордился этим. Наверное, не меньше, чем