Вскоре прошёл слух, что отступающие оккупанты, возможно, будут расстреливать местных жителей, как два года назад евреев. Дескать, неустойка на фронте у них, обозлены, надо хоть на ком-то зло сорвать и нанести хоть такой урон русским. И Скарабеевы решили, что в таком случае лучше на время покинуть хутор и скрыться куда подальше, пересидеть, переждать опасность. И ушли на сенокосы, которые находились возле Припяти в труднодоступной местности. И корову забрали с собой. Иван сделал шалаш (по-местному — станок). Да и многие жители Кожан-Городка туда же переселились. Прожили там несколько дней, вроде тихо, никто их не пытается искать, вылавливать. И Поля решила осторожно пробраться в местечко, на свой хутор, посмотреть, как там — всё ли в порядке. Да и хлеб уже закончился. Потому, если удастся, то истопить печь и напекли хлеба.
Сказано — сделано. Вскоре она была уже на своём хуторе. Всё там оставалось цело и невредимо. И ей удалось выполнить всё задуманное. Теперь предстояла задача — незаметно пробраться обратно. В местечке немцы, кажется, ещё были. Но по дороге такого интенсивного движения больше не наблюдалось. Пожалуй, в основном немцы уже отступили. И на душе легче стало. Поля завернула испечённый хлеб в дерюжку, взяла её за плечи, в руки грабли для маскировки. Если кто встретит, то что тут необычного: женщина-поселянка идёт на сенокос сено сгребать. И пошла. Прошла уже, может, половину пути, и вдруг близко возле сенокосов её остановил вышедший из-за кустов немец с винтовкой. Немецкий патруль. Это было так неожиданно, что она вздрогнула. Поднял руку: «Цурюк», то есть «назад». «Вот я и пришла! — подумала Поля. — Сейчас направит на меня винтовку и застрелит. Что делать?» И тут же, не надеясь ни на что, стала пытаться объяснить немцу, показывая грабли в руках: мол, паночку, сено, сено иду сгребать. Дождь может пойти, нельзя сено оставлять.
На удивление тот оказался покладистым, можно даже сказать, человечным, стал на ломаном русском языке ей что-то объяснять. Дескать, матко, завтра-завтра. Она ему, несколько осмелев, видя, что опасности вроде нет, начинает в свою очередь тоже доказывать: «Ой, не, паночку, завтра — не. Сегодня надо, дождь пойдёт, сено пропадёт…» Он ей: «Матко, завтра, завтра ваши будут…» — «Какие наши? Что он мелет! — думает Поля. — Откуда им здесь взяться?» И всё же он её не пропустил. Пришлось сделать вид, что возвращается. Но, только скрылась с его глаз, тут же повернула на другую стёжку и всё равно стала пробираться к Припяти, где её дожидалась семья. «Ото-то я тебя и послушалась, — думала Поля, хитро посмеиваясь. — Ага, завтра! Мне сегодня надо быть, меня там ждут не дождутся, а ему — завтра». И через какой-нибудь час была уже с мужем и детьми, с нетерпением ожидавших её возвращения. Рассказала, как там дома, передала горячий хлеб и о своей встрече с немцем упомянула. А на следующий день они с высокого берега Припяти увидели плывущие по реке катера, на которых развевались красные полотнища советских флагов. Это было 11 июля 1944 года, а вчера, оказывается, был освобождён райцентр Лунинец. И запомнилось им всем, что это было как раз накануне праздника Петра и Павла, который обычно отмечается 12 июля. И только теперь до них дошло, что означали слова немецкого патруля: «Завтра пойдёшь, завтра уже ваши будут». «Точно, — подумала Поля, — а ведь правду говорил тот немец». Большая радость теперь была для всех: конец фашистской оккупации, а, значит, скоро и всей войне конец.
Самой младшей в семье Скарабеевых, Марине, в то время, когда отступили немцы из Беларуси, было четыре года, она родилась перед войной летом 1940 года. Марина играла с тряпичными куклами, раскладывала их на широких лавках, которые обычно внутри помещения крепились вдоль стен. Старшим сёстрам, а также матери и отцу было интересно разговаривать с ребёнком. Спрашивали:
— Как зовут твоих кукол?
Она обычно охотно поясняла:
— Это мои дочки. Одну зовут Бадя, другую — Турзина, третью — Варварка.
Оказывается, у одной было только человеческое имя, у других больше какие-то клички. Тогда отец продолжал расспрашивать:
— А хорошо вы живёте, ваша семья? — интересовался он.
Марина тут же с готовностью сообщала, что очень хорошо.
— А какая еда у вас есть? Что едите? — допытывался дальше.
— Ой, у нас всё есть: и мёд, и сметана, и овадки (то есть оладки, оладьи), — отвечала Марина.
Иван, слушая лепет ребёнка, отдыхал душою в такие минуты и умилялся при этом.
Жизнь была тяжёлая, суровая, тем более когда шла война. Случалось, Иван, рассердившись, вслух проклинал «и эту житку, и эту бытку» (житьё-бытьё). Также они почему-то держали всегда каких-то неудачных коров, которые мало давали молока, к тому же были строптивого своенравного характера. Доставалось от Ивана и корове в такие минуты. Мол, косишь-косишь всё лето сено, потом всю зиму его возишь с сенокоса. Сколько труда! А отдачи от этой коровы никакой. И звучало: «А чтоб его, эту житку, эту бытку, эту корову!» Марине часто приходилось слышать подобные монологи отца, и она вслед за ним повторяла. В устах младенца это звучало особенно забавно. Она говорила так: «Житка-бытка-корова». Доставалось ругательств и хате от Ивана. Он всё удивлялся, что её невозможно натопить в холодное время года: возит-возит дрова чуть ли не каждый день, топят-топят печь и грубку, а всё равно холодно. Иван в сердцах восклицал: «А чтоб её гром спалил, такую хату, что её невозможно никак натопить!» И правда, наверное, проклял он её таким образом. Впоследствии так и случилось.
Единственный парень — сын Борис — был теперь в Германии. Первое время мать, отчим и сёстры очень переживали за него. Но, спустя недели и месяцы, острота этих переживаний несколько стала сглаживаться, забываться. Хотелось верить, что, даст Бог, у него будет всё хорошо там, что он скоро вернётся домой. Были такие разговоры среди обывателей, что в Германии очень хорошие коровы — дойные. И то ли в шутку говорили такое взрослые дома, то ли ребёнок, слушая разговоры, сам уже домыслил. Может быть,